Широкий взгляд
Дыхание между строк
24.08.2026 15:00:00
В издательстве «Весь мир» готовится к выходу билингвальное издание «Китайского блокнота» – сборника эссе Рашида Алимова на русском и китайском языках. Автор книги – доктор политических наук, экс генеральный секретарь ШОС, Чрезвычайный и Полномочный Посол Таджикистана в КНР (2005–2015), профессор Академии государственного управления при президенте Таджикистана. Его взгляд на Китай – внимательный и лишённый штампов – уже знаком читателям «Евразии сегодня»: отдельные очерки публиковались в нашей одноимённой рубрике.
О том, как устроена работа над переводом, о культурных кодах и неожиданных открытиях в интервью «Евразии сегодня» рассказывает Ян Бо – редактор-рецензент русско-китайского издания, заместитель директора Высшей школы перевода Шанхайского университета иностранных языков, эксперт по проблемам России и Центральной Азии.
– Что для вас было самым интересным и одновременно самым сложным в работе с «Китайским блокнотом»?
– Как редактор, рецензировавший русско-китайский перевод «Китайского блокнота» господина Алимова, я на протяжении всей работы находилась в состоянии «рационального возбуждения» и «эмоционального молчания». Если говорить о самом интересном и сложном, то это, пожалуй, попытка передать на китайском языке тончайшие нюансы «дыхания» русских текстов, не утратив при этом уникального, слегка центральноазиатского поэтического «взгляда со стороны», свойственного Рашиду Кудбиддиновичу, как таджикскому дипломату.
Самое увлекательное – это игра с локальными образами и их необычностью. Господин Алимов обладает удивительным даром использовать реалии Таджикистана (и шире – всего персидско-центральноазиатского культурного ареала) для осмысления китайских символов. Например, он связывает «Абрикосовую арку» на родине Конфуция, где великий мыслитель открыл свою первую школу, с родным городом в Таджикистане, известным как абрикосовый рай. Он сопоставляет тысячелетний кипарис в пекинском парке Житань с деревьями, растущими в древних городах Центральной Азии и Ирана, которые почитаются как символ плодородия.
Такое столкновение образов, охватывающих время и пространство, создаёт мощное литературное напряжение. В процессе рецензирования я должна была не только объяснить китайским читателям, что такое «Абрикосовая арка», но и оставить в переводе небольшой комментарий, чтобы они ощутили удивление от авторского дежавю: оказывается, в чужой стране дерево может вызвать тоску по родине на другом конце света.
Что касается сложности, то главная трудность – чувство меры. Если перевести слишком «по-китайски», сотрётся свежий ореол «иного» в глазах автора; если сделать слишком отстранённо – перевод станет рваным и несвязным. Нужно точно уловить грань, чтобы китайские читатели могли беспрепятственно погрузиться в китайский пейзаж, но при этом постоянно ощущать, что за всем этим наблюдает нежный взгляд с Памирского плато.
Примечательно, что мне довелось совершить трансграничную интеллектуальную игру с великим мудрецом. Самым сложным было не только сделать китайский язык гладким, как шёлк, но и сохранить в переводе тщательно продуманное русскоязычное очарование оригинальных текстов с их лёгким таджикским акцентом.
– Стиль Алимова – это сплав аналитики и лирики, своего рода дипломатичная интонация, смягчающая острые углы. Насколько китайская литературная традиция и читатель готовы к такому жанровому гибриду и чувствуют ли они эту деликатность?
– Ваш вопрос затрагивает главную художественную ценность «Китайского блокнота» и одновременно ключевой момент восприятия китайско-русско-центральноазиатской кросс-культурной литературы. Как рецензент, могу ответить однозначно: китайская литературная традиция не только способна оценить этот трансграничный стиль, но и обладает естественной предрасположенностью и высоким эстетическим резонансом к произведениям, которые объединяют аналитику и прозу, смягчая противоречия дипломатической мудростью. Автор неосознанно коснулся того скрытого и благородного пласта, который всегда был в китайской эстетике.
Жанровый гибрид Алимова органично перекликается с духом классической китайской традиции, которая всегда искала Дао (Путь) между строк. Главными ценностями китайской литературы никогда не была формальная эстетика в чистом виде, а симбиоз мысли и словесной формы. Ещё в эссеистике первых философов династии Цинь (Мэнцзы, Чжуанцзы и др.) китайская проза представляла собой переплетение философии и повествования, а аналитические статьи восьми мастеров династий Тан и Сун (таких как Хань Юй и Оуян Сю) сами по себе стали литературными образцами.
Эссе Алимова как раз вписываются в эту традицию. За рассказом о восхождении на гору Тайшань в эссе «Между Небом и Землёй» прослеживаются философские размышления о «мере». В эссе «В тени восточного платана» повествуется о двух деревьях, но на самом деле речь идёт о концепции «поиска общего при сохранении различий» в международных отношениях. Китайские читатели не почувствуют себя ущемлёнными – напротив, они уловят близость, уходящую корнями в древность, ведь именно так писали их предки: «понимать суть через описание вещей, передавать мысли через пейзаж, видеть большое в малом».
Упомянутое вами «смягчение острых углов» в глазах китайской аудитории – не слабость, а напротив, чрезвычайно высокая мудрость и искусство управления. Воспитанная на труде Сыма Гуана «Цзы чжи тун цзянь», китайская публика отлично знакома с политической метафорикой. Когда Алимов затрагивает в своих эссе деликатные или сложные темы международных отношений, он никогда не прибегает к сухим дипломатическим формулировкам, а использует образы: неторопливость чайной церемонии («Пиала, вмещающая мир»), лёгкость девушек-сборщиц чая, медлительность паломников – и через них выражает восхищение «терпением, ожиданием и доверием».
Такие приёмы, по мнению китайских читателей, означают «романтику без лишних слов» – это позволяет избежать назидательности и наполняет политические идеи человеческим теплом. Чётко ощущается, что вместо пропаганды таджикский дипломат ведёт душевный разговор. Китайский фразеологизм «игла в вате, побеждать жёсткое мягким» как нельзя лучше характеризует жанровый гибрид автора, который высоко ценят китайские интеллектуалы.
В эссе «Таджикская невеста» жизнь таджикского народа в Китае показана через картины китайского художника Цзинь Шаньи, а в «Корнях под песком» образ евфратского тополя Такла-Макана служит метафорой транспортных артерий Таджикистана. Такое двустороннее зеркальное отражение вызывает у китайских читателей неподдельный интерес.
Современная китайская аудитория, особенно интеллектуальная, отличается высокой степенью интернационализма – она устала от монотонности грандиозных нарративов и хочет увидеть, как мир понимает Китай. Тонкость наблюдений господина Алимова – например, его внимание к «четырём маленьким радостям» на музейных фигурках, которые ковыряют в носу и чешут спину, и его философское осмысление этого – почти антропологическая полевая работа. Это заставляет китайских читателей чувствовать себя просветлёнными и тронутыми: оказывается, детали нашей обыденной жизни получают новое дыхание в глазах мудрого соседа.
Рашид Кудбиддинович пишет очень сдержанно, никогда не высказывается громко, но позволяет фактам и образам говорить самим за себя. Он рассказал о тишине чайного домика в «Иероглифе тишины», написал о Пекинской Олимпиаде после землетрясения в «Когда дрогнула земля», используя минималистичные контуры и глубокую недосказанность. Эти приёмы в значительной степени соответствуют вкусам современной китайской аудитории в эпоху информационного перенасыщения. Молодое поколение устало от сенсационности и избыточности, оно ценит глубинный смысл эссе «под айсбергом».
Надо отдать должное: китайские читатели обладают древнейшей в мире традицией прозаического творчества и тончайшим политико-эстетическим восприятием. Они не только способны оценить гибридный жанр автора, но и будут восхищаться тем, насколько точно иностранный автор уловил духовную суть китайской цивилизации.
– В эссе много отсылок к китайской культуре, истории, быту. Какую фразу или образ из книги вам захотелось бы подарить китайцам со словами: «Посмотрите на себя его глазами, вы этого о себе не знали»?
– Когда я, как рецензент, прочитала всю книгу, больше всего моё сердце дрогнуло при упоминании популярного жареного мучного изделия – ютяо – в статье «Пирожок ютяо». Для китайских читателей эта аллюзия - почти мышечная память: все мы знаем, что ютяо связаны с канцлером династии Сун Цинь Хуэем, знаем, что это народная неприязнь к предателям, но мы давно привыкли макать их в соевое молоко на завтрак и глотать, не задумываясь. Однако интерпретация господина Алимова заставила меня, китаянку, испытать странный шок. Он предлагает совершенно внешний взгляд – с чувством ритуала и юридической логики.
Разница в восприятии: для китайцев это просто еда, а в понимании дипломата – «акт народного суда». В глазах китайцев ютяо – часть завтрака и быта; по словам Алимова, это «ежедневный маленький акт народного суда, который длится уже восемьсот лет». Он пишет: «Съесть предателей оказалось безопаснее, чем назвать их вслух. Это была не просто еда – это был ритуал. Молчаливый, повторяющийся, почти незаметный».
Когда китайцы смотрят на свою историю, они привыкли видеть великих личностей: Юэ Фэй – герой-генерал, Цинь Хуэй – предатель-канцлер. Такова историческая оценка. Но дипломат Алимов инстинктивно обращает внимание на «пробелы в системе» и «ограничение власти». Он остроумно подмечает: «Народ не мог восстать против императора, но и забыть клевету и предательство тоже был не в силах. Китайская мудрость нашла выход там, где слово было опасно, а прямой жест – невозможен», включая политические суждения в повседневный рацион. Эта трактовка выходит за рамки традиционного повествования о верности и предательстве и поднимается на антропологическую высоту – как народная мудрость противостоит абсолютной власти.
Особенно поразила меня чувствительность дипломата к «формальной справедливости». Автор описал статуи Цинь Хуэя, стоящего на коленях у гробницы Юэ Фэя: «В народной традиции каждый входящий выражает им своё молчаливое презрение – жестом, лишённым слов, но наполненным смыслом, – своего рода символическое осуждение, сохранившееся сквозь века». Для китайцев эти статуи давно стали обыденностью – они считают, что так и должно быть. Однако Алимов, долгое время погружённый в международное право и дипломатические нормы, увидел в этой «физической, постоянной форме наказания» уникальную для Востока моральную силу, превосходящую закон. Он не стал оценивать достоинства и недостатки, а проникся почти благоговейным трепетом: оказывается, в этой стране историческую память можно «отковать из железа» и «укоренить в земле».
Эпизод с ютяо наиболее ярко демонстрирует разницу: китайцы, глядя на жареные полоски теста, видят историю, а Алимов – структуру. Он применил дипломатический подход к анализу договоров и геополитики, чтобы рассмотреть жареную полоску теста, и пришёл к поразительному выводу: китайская культура сохраняется не только благодаря хроникам и храмам, но и благодаря тем незаметным повседневным проявлениям бунтарства, которые таятся на кухне и на кончике языка. Такой взгляд крайне трудно обрести китайскому писателю, потому что мы выросли в этой среде и уже не чувствуем запаха пороха в жареных полосках теста. А Алимов, будучи сторонним наблюдателем, сквозь восьмисотлетний пар от сковороды точно уловил ту неприкосновенную ценность, которая скрыта в атмосфере повседневности и олицетворяет китайское достоинство.
– Билингвальное издание – это всегда «диалог языков». Что меняется в восприятии книги, когда читатель видит русский и китайский тексты не по отдельности, а рядом, на одном развороте?
– Этот вопрос затрагивает самую суть издательской концепции «Китайского блокнота». Как рецензент, могу ответственно заявить: когда сборник представлен в виде двуязычного сравнения на одном развороте, это уже не просто книга, а миниатюрное поле цивилизационного диалога. Читательский опыт кардинально меняется – от одностороннего восприятия к двустороннему взгляду и блужданию в смысловом пространстве. Этот языковой параллелизм способен вызвать три глубоких когнитивных сдвига.
Первое: от «прочтения содержания» к «прочтению дистанции» – восприятие текстуры и температуры языка. При чтении на одном языке язык подобен прозрачному стеклу, и читатель видит только пейзаж (то есть содержание) за окном. Но при двуязычном сравнении сам язык становится стеной, обладающей толщиной и фактурой. Когда китайские читатели видят гладкий перевод, а затем смотрят на оригинальный русский текст, они внезапно осознают, что эти предложения, полные восточного дзена, построены на кириллице с логикой сложных русских конструкций. Такое «визуальное ощущение чуждости» вызывает у них удивительное благоговение: они невольно задумываются, как господин Алимов сумел втиснуть в строгую русскую структуру «подлежащее – сказуемое – дополнение» восточную идею «Дао, которое может быть выражено словами, не есть постоянное дао». Аналогично, русскоязычные читатели, наблюдая за аккуратным расположением иероглифов, ощущают визуальную упорядоченность, пришедшую с Востока. Суть в том, что читатель уже не просто «знает, что сказал автор», а испытывает любопытство: «как автор осмыслил эту восточную концепцию, используя другой язык?» Книга становится осязаемым воплощением искусства перевода.
Второе: от линейного чтения к пространственному блужданию – чередование ритма и дыхания. Главное очарование двуязычной книги – она разрушает принудительную линейность «слева направо, сверху вниз». Читатель волен выбирать: сначала прочитать русский текст, ощутить его сдержанный, созерцательный тон, пронизанный традициями таджикской и русской лирики; затем – китайский перевод, прочувствовать восточную лаконичность, которая становится ещё выразительнее благодаря принципу «невысказанное – подразумеваемое». Что ещё интереснее – читатель будет часто переключаться между текстами: увидев метафору, он возвращается к оригиналу, чтобы проверить, есть ли там тот же образ; прочитав глубокую мысль, он сравнивает стратегии двух языков. Такие прыжки – уже не чтение, а хождение по двум дворцам мышления. Скорость принудительно замедляется, и эта «неторопливость» – та самая философия чайных домов, которую Алимов подчёркивал в «Иероглифе тишины»: хороший диалог ведётся не в спешке, а между пустотой и пристальным взглядом.
Третье: от получения информации к участию в переводе – читатели становятся соавторами смысла. Это самое захватывающее революционное изменение. В одноязычной версии читатель – пассивная аудитория; в двуязычной ему фактически предлагается роль рецензента или сопереводчика. Когда китайский читатель видит изысканность перевода (например, разбивку сложных русских длинных предложений на китайские четырёхсимвольные афоризмы и короткие фразы), он понимает изобретательность переводчика. Когда он замечает, что некоторые уникальные русские слова славянского или персидского оттенка можно только перефразировать, он осознаёт, что взаимопонимание между культурами никогда не бывает полностью эквивалентным – но можно стараться быть как можно ближе. Такой опыт помогает читателю проникнуться глубоким уважением к двум профессиям – дипломата и переводчика. Он поймёт, что «поиск точек соприкосновения при сохранении различий», столь важный для Алимова, – это не только концепция международной политики, но и реальность каждого предложения, живущего между двух языков. Таким образом, книга превращается из рассказа о том, как иностранец видит Китай, в живой документальный фильм о том, как два великих языка пожимают друг другу руки, обнимаются и даже иногда спорят на бумаге. Закрывая книгу, читатель уносит не только знания о Китае, но и личное ощущение сложности и ценности межкультурного понимания. В этом смысле двуязычное издание – успешная реализация на микроуровне идеи «взаимного обогащения цивилизаций», которую всю жизнь отстаивает господин Алимов.
– Вы работали с текстом о Китае, написанным иностранным дипломатом. Отличается ли взгляд автора от привычного «внутреннего» китайского взгляда на свою страну и как это отразилось на переводе?
– Как профессиональному переводчику мне доводилось работать с большим количеством текстов о Китае, написанных иностранцами. Уникальность «Китайского блокнота» Рашида Алимова в том, что, в отличие от большинства зарубежных дипломатов, чьи наблюдения остаются взглядом со стороны, или от немногих китаистов, чьи труды носят исследовательский характер, господин Алимов принадлежит к категории «взгляд друга, соседа и родственника». Существует три фундаментальных расхождения между этим позиционированием и «внутренним» китайским взглядом, которые глубоко повлияли на стратегию перевода.
Во-первых, переход от легитимного нарратива к симбиотической эстетике. Традиционное китайское повествование обычно опирается на логику «исторической неизбежности» для обоснования легитимности; Алимов же стремится показать эстетическую сторону грандиозных политических реалий. Говоря о борьбе с бедностью, он не комментирует программные документы, а размышляет о «восхождении по восьми тысячам каменных ступеней»; рассказывая о реформах, он ссылается не на показатели ВВП, а на то, как платаны, посаженные Чжоу Эньлаем в парке Житань, создают тень для горожан. Поэтому в переводе пришлось отойти от инерции политической риторики и заменять абстрактные понятия вроде «результаты развития» на «изумрудные ветви» и «глубину корневой системы».
Во-вторых, смещение координат с временной вертикали на пространственную горизонталь. Китайцы привыкли воспринимать себя в хронологическом измерении – пятитысячелетняя цивилизация, столетнее возрождение и т. п. Система отсчёта Алимова горизонтальна и географична: он сравнивает абрикосовую арку Цюйфу с абрикосовым раем в Таджикистане, а Лэшаньского Будду – со Спящим Буддой из Аджина-Теппа. Суть перевода – не в простой аналогии «Китай похож на...», а в сохранении напряжённости сопоставления: позволить двум явлениям равно существовать в китайском языке без причинно-следственной связи. Это само по себе становится упражнением на гибкость восприятия.
В-третьих, смещение акцента с магистральных ценностей на второстепенные детали. Традиционное китайское повествование сосредоточено на ключевых городах, базовой политике и основных ценностях; Алимов же фокусируется на мерцании граней – статуе «Четыре маленькие радости» в Фучжоу, старике, занимающемся водной каллиграфией по ночам в Циндао. Это самая большая культурная сложность перевода: китайские читатели инстинктивно могут отвергнуть «ковыряние в носу и ушах» как нечто низменное и переводчик должен помочь им совершить эстетическую сублимацию с помощью точных выражений.
Рашид Кудбиддинович не пытался воспринимать Китай как китаец и не удовлетворялся взглядом иностранца, а предпочёл позицию соседа – на почтительном расстоянии, но в сострадательной близости. Перевод должен был не только дать китайским читателям почувствовать, что «этот иностранец действительно понимает нас», но и сохранить «странноватый, поэтичный и слегка среднеазиатский акцент». Идеальное состояние – когда китайские читатели, читая по-китайски, смутно слышат ритм русского языка и ощущают осторожность переводчика, его чуткое отношение к этому межкультурному балансу. В этом и заключается главная ценность двуязычного издания.
– Работа с текстами часто меняет самого редактора. Что в вашем восприятии Китая и его культуры изменилось или углубилось после работы над этой книгой?
– Этот вопрос касается самой сокровенной и в то же время самой ценной стороны работы переводчика-редактора. Я занимаюсь переводами и редактированием китайско-русских текстов уже более двадцати лет, проверила бесчисленное количество русскоязычных изданий о Китае, но книга Алимова – единственная, после работы с которой мне приходится закрывать ноутбук, подходить к окну и долго молча сидеть. Её влияние на меня не было революционным – ведь я и так глубоко знаю Китай, – а скорее проникающим: подобно чаю в чайниках, описанном в «Иероглифе тишины», оно медленно просачивалось в самую суть.
До работы над книгой я считала, что сила Китая – в высотных зданиях и ракетах; после – глубоко осознала, что она кроется в «исходном коде»: в тех повседневных ритуалах, которые почти незаметны, в воспоминаниях, рождающихся на кончике языка, в случайных соприкосновениях стариков и детей. Эта культурная жизненная сила потрясла меня сильнее любых грандиозных политических деклараций.
После работы над книгой я начала по-новому осмысливать профессию дипломата. Раньше я восхищалась искусством дипломатии; теперь – ещё больше его чувствительностью: способностью расшифровать код цивилизации собеседника в каждом приёме пищи, в каждой чашке чая, в каждом взгляде, в каждой паузе. Алимов превратил «дипломатию» из холодного существительного в тёплый глагол: дипломатия – это умение в повседневных встречах закладывать основы доверия на будущее.
Автор не сообщил мне никаких «новых фактов» о Китае – я и так всё знала. Но он научил меня новому способу восприятия: смотреть на привычные вещи с уважением, терпением и сочувствием, выходящим за пределы личных интересов, – смотреть на то, что я считала уже полностью понятым. Теперь, когда я перевожу тексты о Китае, в моих ушах звучит мягкий голос господина Алимова – с лёгким таджикским акцентом; он напоминает мне: не переводите лишь слова и фразы, переводите теплоту; не передавайте лишь информацию, передавайте доброжелательность. Именно это стало самым глубоким и необратимым изменением, произошедшим во мне после работы над этой книгой.
– Автор провёл в Китае десять лет, но книга конечна. Какой сюжет, место или пласт китайской жизни, на ваш взгляд, остался за кадром – и о чём вам, возможно, хотелось бы расспросить автора лично?
– Автор неоднократно упоминал о силе языка в своих книгах, но, будучи дипломатом, владеющим таджикским, русским и английским, он никогда по-настоящему не был носителем китайского. В этой связи мне хотелось бы задать ему вопрос: «Когда вы общаетесь с обычными китайцами – не с переводчиками, чиновниками или учёными, а, скажем, торгуетесь на рынке, сидите рядом с пожилыми людьми в парке или едете поздно вечером в такси, – наступает ли момент, когда вы чувствуете, что язык совершенно бесполезен? Но вы с собеседником оба смеётесь или молчите, и это молчание передаёт чувства точнее любого перевода? Что это за "запах" или "тон"? Какого он цвета и температуры?» Этот вопрос проистекает из «Иероглифа тишины», где отмечено, что «тишина – это форма понимания». Мне интересно, сталкивался ли он с трансцендентным, чисто чувственным китайским опытом, который представляет собой непереводимую эмоцию, запах и тон, недоступные никакому переводу.
– Если представить, что «Китайский блокнот» прочитают через 100 лет – что в нём окажется самым ценным свидетельством о Китае начала XXI века и о том, каким его видел просвещённый иностранец?
– Его наиболее неоценимая ценность – в том, что это микроистория о том, как иностранная душа медленно пускает корни в китайской почве. Он даёт потомкам три когнитивных слоя, которые не может заменить ни один местный источник.
Во-первых, это незападноцентричный образец современности. Самая большая проблема глобальной истории после середины XXI века – преодоление дихотомии между западноцентричным и китаецентричным подходами. Взгляд Алимова предлагает крайне редкую третью координату: дипломат, вышедший из древней цивилизации Центральной Азии, получивший советское образование, пропитанный исламскими и персидскими традициями, измеряет Китай своими культурными мерками. Через сто лет читатели обнаружат, что Алимов никогда не задавался вопросом «как Китай догнал Запад?» или «заменяет ли Китай Запад?». Его интересует иное: «Как эта обширная цивилизация может найти в современном мире способ поддержания баланса, отличный от западной логики сдержек и противовесов, сохраняя при этом целостность своих корней?»
Во-вторых, «Китайский блокнот» – это микропортрет простых китайцев. Через сто лет учебники истории обязательно зафиксируют возрождение Китая, научно-техническую революцию и урбанизацию. Но это лишь скелет. Алимов запечатлел «плоть и кровь», «тепло тела». Пожилой мужчина, которого он описал в «Однажды в полёте», с почти религиозным чувством ест хлеб на высоте 10 000 метров; фигурки XVII века из «Четырёх маленьких радостей» – ковыряющие в носу и ухе, почесывающие спину и ступни – превращены им в философию самоисцеления; сцена в «Иероглифе тишины» – чайный домик в глубине пекинской суеты, «где время не подгоняет», молодые люди с компьютерами и телефонами неосознанно понижают голос и замедляют движения. Это эмоциональные окаменелости, которых нет ни в официальных архивах, ни в статистике, ни в газетах.
В-третьих, это переводимое тепло – самый уникальный вклад Алимова как иностранного автора. Он не только показал, что такое Китай, но и продемонстрировал, как объяснить Китай миру иной культуры. Он не превратил Китай в чужеродное, непостижимое чудо и не свёл его к универсальным ценностям, а нашёл резонансную частоту между разными цивилизациями.
– Что пожелаете будущим читателям перед их встречей с этой книгой?
– Когда вы открываете «Китайский блокнот», вы можете ожидать, что дипломат расскажет о важных международных делах, а путешественник – об экзотических чудесах. Но позвольте мне, как рецензенту, мягко напомнить: не торопитесь. Подобно господину Алимову, налейте себе чашку чая, наполненную на семь десятых, прежде чем начать чтение.
Потому что эта книга стремится не поразить, а проникнуть. Она даёт не ответы, а перспективы. В ней рассказывается не о том, что произошло в Китае, а о том, как мудрый таджик позволил Китаю случиться с ним самим.
Если хотите, пусть эта книга станет началом вашего знакомства с «другим Китаем» – Китаем в глазах дружелюбного иностранного друга. Там величие уступает место утончённости, скорость – терпению, а аргументация – пониманию. Пусть чтение этой книги будет подобно чашечке хорошего чая: не торопясь, не суетясь, не жадничая, просто ощутите его тепло и сладость.
Беседовала Юлия Рождественская
Фото: Пресс-служба Шанхайского университета иностранных языков
О том, как устроена работа над переводом, о культурных кодах и неожиданных открытиях в интервью «Евразии сегодня» рассказывает Ян Бо – редактор-рецензент русско-китайского издания, заместитель директора Высшей школы перевода Шанхайского университета иностранных языков, эксперт по проблемам России и Центральной Азии.
– Что для вас было самым интересным и одновременно самым сложным в работе с «Китайским блокнотом»?
– Как редактор, рецензировавший русско-китайский перевод «Китайского блокнота» господина Алимова, я на протяжении всей работы находилась в состоянии «рационального возбуждения» и «эмоционального молчания». Если говорить о самом интересном и сложном, то это, пожалуй, попытка передать на китайском языке тончайшие нюансы «дыхания» русских текстов, не утратив при этом уникального, слегка центральноазиатского поэтического «взгляда со стороны», свойственного Рашиду Кудбиддиновичу, как таджикскому дипломату.
Самое увлекательное – это игра с локальными образами и их необычностью. Господин Алимов обладает удивительным даром использовать реалии Таджикистана (и шире – всего персидско-центральноазиатского культурного ареала) для осмысления китайских символов. Например, он связывает «Абрикосовую арку» на родине Конфуция, где великий мыслитель открыл свою первую школу, с родным городом в Таджикистане, известным как абрикосовый рай. Он сопоставляет тысячелетний кипарис в пекинском парке Житань с деревьями, растущими в древних городах Центральной Азии и Ирана, которые почитаются как символ плодородия.
Такое столкновение образов, охватывающих время и пространство, создаёт мощное литературное напряжение. В процессе рецензирования я должна была не только объяснить китайским читателям, что такое «Абрикосовая арка», но и оставить в переводе небольшой комментарий, чтобы они ощутили удивление от авторского дежавю: оказывается, в чужой стране дерево может вызвать тоску по родине на другом конце света.
Что касается сложности, то главная трудность – чувство меры. Если перевести слишком «по-китайски», сотрётся свежий ореол «иного» в глазах автора; если сделать слишком отстранённо – перевод станет рваным и несвязным. Нужно точно уловить грань, чтобы китайские читатели могли беспрепятственно погрузиться в китайский пейзаж, но при этом постоянно ощущать, что за всем этим наблюдает нежный взгляд с Памирского плато.
Примечательно, что мне довелось совершить трансграничную интеллектуальную игру с великим мудрецом. Самым сложным было не только сделать китайский язык гладким, как шёлк, но и сохранить в переводе тщательно продуманное русскоязычное очарование оригинальных текстов с их лёгким таджикским акцентом.
– Стиль Алимова – это сплав аналитики и лирики, своего рода дипломатичная интонация, смягчающая острые углы. Насколько китайская литературная традиция и читатель готовы к такому жанровому гибриду и чувствуют ли они эту деликатность?
– Ваш вопрос затрагивает главную художественную ценность «Китайского блокнота» и одновременно ключевой момент восприятия китайско-русско-центральноазиатской кросс-культурной литературы. Как рецензент, могу ответить однозначно: китайская литературная традиция не только способна оценить этот трансграничный стиль, но и обладает естественной предрасположенностью и высоким эстетическим резонансом к произведениям, которые объединяют аналитику и прозу, смягчая противоречия дипломатической мудростью. Автор неосознанно коснулся того скрытого и благородного пласта, который всегда был в китайской эстетике.
Жанровый гибрид Алимова органично перекликается с духом классической китайской традиции, которая всегда искала Дао (Путь) между строк. Главными ценностями китайской литературы никогда не была формальная эстетика в чистом виде, а симбиоз мысли и словесной формы. Ещё в эссеистике первых философов династии Цинь (Мэнцзы, Чжуанцзы и др.) китайская проза представляла собой переплетение философии и повествования, а аналитические статьи восьми мастеров династий Тан и Сун (таких как Хань Юй и Оуян Сю) сами по себе стали литературными образцами.
Эссе Алимова как раз вписываются в эту традицию. За рассказом о восхождении на гору Тайшань в эссе «Между Небом и Землёй» прослеживаются философские размышления о «мере». В эссе «В тени восточного платана» повествуется о двух деревьях, но на самом деле речь идёт о концепции «поиска общего при сохранении различий» в международных отношениях. Китайские читатели не почувствуют себя ущемлёнными – напротив, они уловят близость, уходящую корнями в древность, ведь именно так писали их предки: «понимать суть через описание вещей, передавать мысли через пейзаж, видеть большое в малом».
Упомянутое вами «смягчение острых углов» в глазах китайской аудитории – не слабость, а напротив, чрезвычайно высокая мудрость и искусство управления. Воспитанная на труде Сыма Гуана «Цзы чжи тун цзянь», китайская публика отлично знакома с политической метафорикой. Когда Алимов затрагивает в своих эссе деликатные или сложные темы международных отношений, он никогда не прибегает к сухим дипломатическим формулировкам, а использует образы: неторопливость чайной церемонии («Пиала, вмещающая мир»), лёгкость девушек-сборщиц чая, медлительность паломников – и через них выражает восхищение «терпением, ожиданием и доверием».
Такие приёмы, по мнению китайских читателей, означают «романтику без лишних слов» – это позволяет избежать назидательности и наполняет политические идеи человеческим теплом. Чётко ощущается, что вместо пропаганды таджикский дипломат ведёт душевный разговор. Китайский фразеологизм «игла в вате, побеждать жёсткое мягким» как нельзя лучше характеризует жанровый гибрид автора, который высоко ценят китайские интеллектуалы.
В эссе «Таджикская невеста» жизнь таджикского народа в Китае показана через картины китайского художника Цзинь Шаньи, а в «Корнях под песком» образ евфратского тополя Такла-Макана служит метафорой транспортных артерий Таджикистана. Такое двустороннее зеркальное отражение вызывает у китайских читателей неподдельный интерес.
Современная китайская аудитория, особенно интеллектуальная, отличается высокой степенью интернационализма – она устала от монотонности грандиозных нарративов и хочет увидеть, как мир понимает Китай. Тонкость наблюдений господина Алимова – например, его внимание к «четырём маленьким радостям» на музейных фигурках, которые ковыряют в носу и чешут спину, и его философское осмысление этого – почти антропологическая полевая работа. Это заставляет китайских читателей чувствовать себя просветлёнными и тронутыми: оказывается, детали нашей обыденной жизни получают новое дыхание в глазах мудрого соседа.
Рашид Кудбиддинович пишет очень сдержанно, никогда не высказывается громко, но позволяет фактам и образам говорить самим за себя. Он рассказал о тишине чайного домика в «Иероглифе тишины», написал о Пекинской Олимпиаде после землетрясения в «Когда дрогнула земля», используя минималистичные контуры и глубокую недосказанность. Эти приёмы в значительной степени соответствуют вкусам современной китайской аудитории в эпоху информационного перенасыщения. Молодое поколение устало от сенсационности и избыточности, оно ценит глубинный смысл эссе «под айсбергом».
Надо отдать должное: китайские читатели обладают древнейшей в мире традицией прозаического творчества и тончайшим политико-эстетическим восприятием. Они не только способны оценить гибридный жанр автора, но и будут восхищаться тем, насколько точно иностранный автор уловил духовную суть китайской цивилизации.
– В эссе много отсылок к китайской культуре, истории, быту. Какую фразу или образ из книги вам захотелось бы подарить китайцам со словами: «Посмотрите на себя его глазами, вы этого о себе не знали»?
– Когда я, как рецензент, прочитала всю книгу, больше всего моё сердце дрогнуло при упоминании популярного жареного мучного изделия – ютяо – в статье «Пирожок ютяо». Для китайских читателей эта аллюзия - почти мышечная память: все мы знаем, что ютяо связаны с канцлером династии Сун Цинь Хуэем, знаем, что это народная неприязнь к предателям, но мы давно привыкли макать их в соевое молоко на завтрак и глотать, не задумываясь. Однако интерпретация господина Алимова заставила меня, китаянку, испытать странный шок. Он предлагает совершенно внешний взгляд – с чувством ритуала и юридической логики.
Разница в восприятии: для китайцев это просто еда, а в понимании дипломата – «акт народного суда». В глазах китайцев ютяо – часть завтрака и быта; по словам Алимова, это «ежедневный маленький акт народного суда, который длится уже восемьсот лет». Он пишет: «Съесть предателей оказалось безопаснее, чем назвать их вслух. Это была не просто еда – это был ритуал. Молчаливый, повторяющийся, почти незаметный».
Когда китайцы смотрят на свою историю, они привыкли видеть великих личностей: Юэ Фэй – герой-генерал, Цинь Хуэй – предатель-канцлер. Такова историческая оценка. Но дипломат Алимов инстинктивно обращает внимание на «пробелы в системе» и «ограничение власти». Он остроумно подмечает: «Народ не мог восстать против императора, но и забыть клевету и предательство тоже был не в силах. Китайская мудрость нашла выход там, где слово было опасно, а прямой жест – невозможен», включая политические суждения в повседневный рацион. Эта трактовка выходит за рамки традиционного повествования о верности и предательстве и поднимается на антропологическую высоту – как народная мудрость противостоит абсолютной власти.
Особенно поразила меня чувствительность дипломата к «формальной справедливости». Автор описал статуи Цинь Хуэя, стоящего на коленях у гробницы Юэ Фэя: «В народной традиции каждый входящий выражает им своё молчаливое презрение – жестом, лишённым слов, но наполненным смыслом, – своего рода символическое осуждение, сохранившееся сквозь века». Для китайцев эти статуи давно стали обыденностью – они считают, что так и должно быть. Однако Алимов, долгое время погружённый в международное право и дипломатические нормы, увидел в этой «физической, постоянной форме наказания» уникальную для Востока моральную силу, превосходящую закон. Он не стал оценивать достоинства и недостатки, а проникся почти благоговейным трепетом: оказывается, в этой стране историческую память можно «отковать из железа» и «укоренить в земле».
Эпизод с ютяо наиболее ярко демонстрирует разницу: китайцы, глядя на жареные полоски теста, видят историю, а Алимов – структуру. Он применил дипломатический подход к анализу договоров и геополитики, чтобы рассмотреть жареную полоску теста, и пришёл к поразительному выводу: китайская культура сохраняется не только благодаря хроникам и храмам, но и благодаря тем незаметным повседневным проявлениям бунтарства, которые таятся на кухне и на кончике языка. Такой взгляд крайне трудно обрести китайскому писателю, потому что мы выросли в этой среде и уже не чувствуем запаха пороха в жареных полосках теста. А Алимов, будучи сторонним наблюдателем, сквозь восьмисотлетний пар от сковороды точно уловил ту неприкосновенную ценность, которая скрыта в атмосфере повседневности и олицетворяет китайское достоинство.
– Билингвальное издание – это всегда «диалог языков». Что меняется в восприятии книги, когда читатель видит русский и китайский тексты не по отдельности, а рядом, на одном развороте?
– Этот вопрос затрагивает самую суть издательской концепции «Китайского блокнота». Как рецензент, могу ответственно заявить: когда сборник представлен в виде двуязычного сравнения на одном развороте, это уже не просто книга, а миниатюрное поле цивилизационного диалога. Читательский опыт кардинально меняется – от одностороннего восприятия к двустороннему взгляду и блужданию в смысловом пространстве. Этот языковой параллелизм способен вызвать три глубоких когнитивных сдвига.
Первое: от «прочтения содержания» к «прочтению дистанции» – восприятие текстуры и температуры языка. При чтении на одном языке язык подобен прозрачному стеклу, и читатель видит только пейзаж (то есть содержание) за окном. Но при двуязычном сравнении сам язык становится стеной, обладающей толщиной и фактурой. Когда китайские читатели видят гладкий перевод, а затем смотрят на оригинальный русский текст, они внезапно осознают, что эти предложения, полные восточного дзена, построены на кириллице с логикой сложных русских конструкций. Такое «визуальное ощущение чуждости» вызывает у них удивительное благоговение: они невольно задумываются, как господин Алимов сумел втиснуть в строгую русскую структуру «подлежащее – сказуемое – дополнение» восточную идею «Дао, которое может быть выражено словами, не есть постоянное дао». Аналогично, русскоязычные читатели, наблюдая за аккуратным расположением иероглифов, ощущают визуальную упорядоченность, пришедшую с Востока. Суть в том, что читатель уже не просто «знает, что сказал автор», а испытывает любопытство: «как автор осмыслил эту восточную концепцию, используя другой язык?» Книга становится осязаемым воплощением искусства перевода.
Второе: от линейного чтения к пространственному блужданию – чередование ритма и дыхания. Главное очарование двуязычной книги – она разрушает принудительную линейность «слева направо, сверху вниз». Читатель волен выбирать: сначала прочитать русский текст, ощутить его сдержанный, созерцательный тон, пронизанный традициями таджикской и русской лирики; затем – китайский перевод, прочувствовать восточную лаконичность, которая становится ещё выразительнее благодаря принципу «невысказанное – подразумеваемое». Что ещё интереснее – читатель будет часто переключаться между текстами: увидев метафору, он возвращается к оригиналу, чтобы проверить, есть ли там тот же образ; прочитав глубокую мысль, он сравнивает стратегии двух языков. Такие прыжки – уже не чтение, а хождение по двум дворцам мышления. Скорость принудительно замедляется, и эта «неторопливость» – та самая философия чайных домов, которую Алимов подчёркивал в «Иероглифе тишины»: хороший диалог ведётся не в спешке, а между пустотой и пристальным взглядом.
Третье: от получения информации к участию в переводе – читатели становятся соавторами смысла. Это самое захватывающее революционное изменение. В одноязычной версии читатель – пассивная аудитория; в двуязычной ему фактически предлагается роль рецензента или сопереводчика. Когда китайский читатель видит изысканность перевода (например, разбивку сложных русских длинных предложений на китайские четырёхсимвольные афоризмы и короткие фразы), он понимает изобретательность переводчика. Когда он замечает, что некоторые уникальные русские слова славянского или персидского оттенка можно только перефразировать, он осознаёт, что взаимопонимание между культурами никогда не бывает полностью эквивалентным – но можно стараться быть как можно ближе. Такой опыт помогает читателю проникнуться глубоким уважением к двум профессиям – дипломата и переводчика. Он поймёт, что «поиск точек соприкосновения при сохранении различий», столь важный для Алимова, – это не только концепция международной политики, но и реальность каждого предложения, живущего между двух языков. Таким образом, книга превращается из рассказа о том, как иностранец видит Китай, в живой документальный фильм о том, как два великих языка пожимают друг другу руки, обнимаются и даже иногда спорят на бумаге. Закрывая книгу, читатель уносит не только знания о Китае, но и личное ощущение сложности и ценности межкультурного понимания. В этом смысле двуязычное издание – успешная реализация на микроуровне идеи «взаимного обогащения цивилизаций», которую всю жизнь отстаивает господин Алимов.
– Вы работали с текстом о Китае, написанным иностранным дипломатом. Отличается ли взгляд автора от привычного «внутреннего» китайского взгляда на свою страну и как это отразилось на переводе?
– Как профессиональному переводчику мне доводилось работать с большим количеством текстов о Китае, написанных иностранцами. Уникальность «Китайского блокнота» Рашида Алимова в том, что, в отличие от большинства зарубежных дипломатов, чьи наблюдения остаются взглядом со стороны, или от немногих китаистов, чьи труды носят исследовательский характер, господин Алимов принадлежит к категории «взгляд друга, соседа и родственника». Существует три фундаментальных расхождения между этим позиционированием и «внутренним» китайским взглядом, которые глубоко повлияли на стратегию перевода.
Во-первых, переход от легитимного нарратива к симбиотической эстетике. Традиционное китайское повествование обычно опирается на логику «исторической неизбежности» для обоснования легитимности; Алимов же стремится показать эстетическую сторону грандиозных политических реалий. Говоря о борьбе с бедностью, он не комментирует программные документы, а размышляет о «восхождении по восьми тысячам каменных ступеней»; рассказывая о реформах, он ссылается не на показатели ВВП, а на то, как платаны, посаженные Чжоу Эньлаем в парке Житань, создают тень для горожан. Поэтому в переводе пришлось отойти от инерции политической риторики и заменять абстрактные понятия вроде «результаты развития» на «изумрудные ветви» и «глубину корневой системы».
Во-вторых, смещение координат с временной вертикали на пространственную горизонталь. Китайцы привыкли воспринимать себя в хронологическом измерении – пятитысячелетняя цивилизация, столетнее возрождение и т. п. Система отсчёта Алимова горизонтальна и географична: он сравнивает абрикосовую арку Цюйфу с абрикосовым раем в Таджикистане, а Лэшаньского Будду – со Спящим Буддой из Аджина-Теппа. Суть перевода – не в простой аналогии «Китай похож на...», а в сохранении напряжённости сопоставления: позволить двум явлениям равно существовать в китайском языке без причинно-следственной связи. Это само по себе становится упражнением на гибкость восприятия.
В-третьих, смещение акцента с магистральных ценностей на второстепенные детали. Традиционное китайское повествование сосредоточено на ключевых городах, базовой политике и основных ценностях; Алимов же фокусируется на мерцании граней – статуе «Четыре маленькие радости» в Фучжоу, старике, занимающемся водной каллиграфией по ночам в Циндао. Это самая большая культурная сложность перевода: китайские читатели инстинктивно могут отвергнуть «ковыряние в носу и ушах» как нечто низменное и переводчик должен помочь им совершить эстетическую сублимацию с помощью точных выражений.
Рашид Кудбиддинович не пытался воспринимать Китай как китаец и не удовлетворялся взглядом иностранца, а предпочёл позицию соседа – на почтительном расстоянии, но в сострадательной близости. Перевод должен был не только дать китайским читателям почувствовать, что «этот иностранец действительно понимает нас», но и сохранить «странноватый, поэтичный и слегка среднеазиатский акцент». Идеальное состояние – когда китайские читатели, читая по-китайски, смутно слышат ритм русского языка и ощущают осторожность переводчика, его чуткое отношение к этому межкультурному балансу. В этом и заключается главная ценность двуязычного издания.
– Работа с текстами часто меняет самого редактора. Что в вашем восприятии Китая и его культуры изменилось или углубилось после работы над этой книгой?
– Этот вопрос касается самой сокровенной и в то же время самой ценной стороны работы переводчика-редактора. Я занимаюсь переводами и редактированием китайско-русских текстов уже более двадцати лет, проверила бесчисленное количество русскоязычных изданий о Китае, но книга Алимова – единственная, после работы с которой мне приходится закрывать ноутбук, подходить к окну и долго молча сидеть. Её влияние на меня не было революционным – ведь я и так глубоко знаю Китай, – а скорее проникающим: подобно чаю в чайниках, описанном в «Иероглифе тишины», оно медленно просачивалось в самую суть.
До работы над книгой я считала, что сила Китая – в высотных зданиях и ракетах; после – глубоко осознала, что она кроется в «исходном коде»: в тех повседневных ритуалах, которые почти незаметны, в воспоминаниях, рождающихся на кончике языка, в случайных соприкосновениях стариков и детей. Эта культурная жизненная сила потрясла меня сильнее любых грандиозных политических деклараций.
После работы над книгой я начала по-новому осмысливать профессию дипломата. Раньше я восхищалась искусством дипломатии; теперь – ещё больше его чувствительностью: способностью расшифровать код цивилизации собеседника в каждом приёме пищи, в каждой чашке чая, в каждом взгляде, в каждой паузе. Алимов превратил «дипломатию» из холодного существительного в тёплый глагол: дипломатия – это умение в повседневных встречах закладывать основы доверия на будущее.
Автор не сообщил мне никаких «новых фактов» о Китае – я и так всё знала. Но он научил меня новому способу восприятия: смотреть на привычные вещи с уважением, терпением и сочувствием, выходящим за пределы личных интересов, – смотреть на то, что я считала уже полностью понятым. Теперь, когда я перевожу тексты о Китае, в моих ушах звучит мягкий голос господина Алимова – с лёгким таджикским акцентом; он напоминает мне: не переводите лишь слова и фразы, переводите теплоту; не передавайте лишь информацию, передавайте доброжелательность. Именно это стало самым глубоким и необратимым изменением, произошедшим во мне после работы над этой книгой.
– Автор провёл в Китае десять лет, но книга конечна. Какой сюжет, место или пласт китайской жизни, на ваш взгляд, остался за кадром – и о чём вам, возможно, хотелось бы расспросить автора лично?
– Автор неоднократно упоминал о силе языка в своих книгах, но, будучи дипломатом, владеющим таджикским, русским и английским, он никогда по-настоящему не был носителем китайского. В этой связи мне хотелось бы задать ему вопрос: «Когда вы общаетесь с обычными китайцами – не с переводчиками, чиновниками или учёными, а, скажем, торгуетесь на рынке, сидите рядом с пожилыми людьми в парке или едете поздно вечером в такси, – наступает ли момент, когда вы чувствуете, что язык совершенно бесполезен? Но вы с собеседником оба смеётесь или молчите, и это молчание передаёт чувства точнее любого перевода? Что это за "запах" или "тон"? Какого он цвета и температуры?» Этот вопрос проистекает из «Иероглифа тишины», где отмечено, что «тишина – это форма понимания». Мне интересно, сталкивался ли он с трансцендентным, чисто чувственным китайским опытом, который представляет собой непереводимую эмоцию, запах и тон, недоступные никакому переводу.
– Если представить, что «Китайский блокнот» прочитают через 100 лет – что в нём окажется самым ценным свидетельством о Китае начала XXI века и о том, каким его видел просвещённый иностранец?
– Его наиболее неоценимая ценность – в том, что это микроистория о том, как иностранная душа медленно пускает корни в китайской почве. Он даёт потомкам три когнитивных слоя, которые не может заменить ни один местный источник.
Во-первых, это незападноцентричный образец современности. Самая большая проблема глобальной истории после середины XXI века – преодоление дихотомии между западноцентричным и китаецентричным подходами. Взгляд Алимова предлагает крайне редкую третью координату: дипломат, вышедший из древней цивилизации Центральной Азии, получивший советское образование, пропитанный исламскими и персидскими традициями, измеряет Китай своими культурными мерками. Через сто лет читатели обнаружат, что Алимов никогда не задавался вопросом «как Китай догнал Запад?» или «заменяет ли Китай Запад?». Его интересует иное: «Как эта обширная цивилизация может найти в современном мире способ поддержания баланса, отличный от западной логики сдержек и противовесов, сохраняя при этом целостность своих корней?»
Во-вторых, «Китайский блокнот» – это микропортрет простых китайцев. Через сто лет учебники истории обязательно зафиксируют возрождение Китая, научно-техническую революцию и урбанизацию. Но это лишь скелет. Алимов запечатлел «плоть и кровь», «тепло тела». Пожилой мужчина, которого он описал в «Однажды в полёте», с почти религиозным чувством ест хлеб на высоте 10 000 метров; фигурки XVII века из «Четырёх маленьких радостей» – ковыряющие в носу и ухе, почесывающие спину и ступни – превращены им в философию самоисцеления; сцена в «Иероглифе тишины» – чайный домик в глубине пекинской суеты, «где время не подгоняет», молодые люди с компьютерами и телефонами неосознанно понижают голос и замедляют движения. Это эмоциональные окаменелости, которых нет ни в официальных архивах, ни в статистике, ни в газетах.
В-третьих, это переводимое тепло – самый уникальный вклад Алимова как иностранного автора. Он не только показал, что такое Китай, но и продемонстрировал, как объяснить Китай миру иной культуры. Он не превратил Китай в чужеродное, непостижимое чудо и не свёл его к универсальным ценностям, а нашёл резонансную частоту между разными цивилизациями.
– Что пожелаете будущим читателям перед их встречей с этой книгой?
– Когда вы открываете «Китайский блокнот», вы можете ожидать, что дипломат расскажет о важных международных делах, а путешественник – об экзотических чудесах. Но позвольте мне, как рецензенту, мягко напомнить: не торопитесь. Подобно господину Алимову, налейте себе чашку чая, наполненную на семь десятых, прежде чем начать чтение.
Потому что эта книга стремится не поразить, а проникнуть. Она даёт не ответы, а перспективы. В ней рассказывается не о том, что произошло в Китае, а о том, как мудрый таджик позволил Китаю случиться с ним самим.
Если хотите, пусть эта книга станет началом вашего знакомства с «другим Китаем» – Китаем в глазах дружелюбного иностранного друга. Там величие уступает место утончённости, скорость – терпению, а аргументация – пониманию. Пусть чтение этой книги будет подобно чашечке хорошего чая: не торопясь, не суетясь, не жадничая, просто ощутите его тепло и сладость.
Беседовала Юлия Рождественская
Фото: Пресс-служба Шанхайского университета иностранных языков
Другие Интервью
Искусство равноудалённости
Иван Игнатов: «Равноправные, равномерные и равноудалённые»
17.08.2026 15:13:43