Китайский блокнот

О предательстве и верности, важности для китайской культуры сохранённых смыслов и о том, как можно по-настоящему понять культурный код общества, — в эссе доктора политических наук, Чрезвычайного и Полномочного Посла Таджикистана в КНР (2005-2015), экс генерального секретаря ШОС, профессора Академии государственного управления при президенте Таджикистана Рашида Алимова.

---

Миллионы китайцев и гостей страны с удовольствием едят на завтрак жареный пирожок ютяо (yóutiáo). Его макают в соевое молоко, покупают у уличных торговцев, с аппетитом берут на тарелку в пятизвёздочных отелях — не задумываясь о происхождении этого блюда. Не задумывался об этом и я, пока не услышал рассказ Чжан Дэгуана, первого Генерального секретаря ШОС. 

Мы встретились весной 2006 года на международной конференции в Ханчжоу — городе с пятитысячелетней историей, одном из ключевых торговых перекрёстков Великого шёлкового пути. Вечерело. Чжан Дэгуан пригласил меня подняться на верхний ярус пагоды Лэйфэн, расположенной на южном берегу озера Сиху, чтобы насладиться закатом. Ароматный зелёный чай располагал к неспешной беседе об истории этого края, воспетого китайскими поэтами всех времён. Однако мой собеседник — тонкий дипломат и глубокий знаток китайской цивилизации — неожиданно повернул разговор в другую сторону.

— Эта пагода была построена в 977 году, во времена династии Сун, — неторопливо начал он. — В XII веке богатые северные земли империи оказались утрачены, границы стали нестабильны, императорский двор раздирали сомнения и страх за будущее. Время было тревожное. Одним из немногих, кто по-настоящему верил в судьбу государства, оставался генерал Юэ Фэй. Он служил императору так, как служат не должности, а стране. Его невозможно было купить, невозможно было запугать и невозможно было склонить на сторону врага. Он не просто верил в победу — для него отступление не существовало как вариант. С каждой новой победой росла не только его воинская слава, но и народная любовь. Возможно, именно поэтому он стал опасен для императорского двора.

Лицо Чжан Дэгуана сосредоточилось. Я не задавал вопросов — просто внимательно слушал, чувствуя, что история ведёт куда-то глубже, чем кажется.

— Слишком успешный, слишком любимый народом, слишком принципиальный, — продолжил он. — Генерал мешал тем, кто победам на поле боя предпочитал договорённости за кулисами и личную выгоду. Интриги вокруг него плелись тихо, почти буднично: одна клевета вплеталась в другую, один слух наслаивался на следующий, один донос закреплялся другим. За всем этим стоял влиятельный и коварный канцлер Цинь Хуэй, к голосу которого прислушивался император.

Во дворце, полном интриг, генерал был чужим. В системе, где выживал льстец, он оставался цельным. В мире, где каждое слово имело двойное дно, Юэ Фэй говорил прямо. Его не смогли победить враги — его устранили свои. Обвинения были размыты, формулировки пусты, но именно в этом и заключалась ловушка: преданность императору нельзя было опровергнуть, зато можно было объявить её подозрительной. По настоянию канцлера и его жены генерала пригласили во дворец, арестовали и казнили. Вместе с ним погибли его сын Юэ Юнь — молодой, храбрый воин, — а также ближайшие соратники. Так государство лишилось верного защитника, — с болью в голосе завершил рассказ Чжан Дэгуан.

— Это было несправедливо, — не удержался я. — А как же всенародная любовь?

— Уже поздно, — ответил он. — Продолжим за завтраком.

Утром он сдержал слово.

— Вижу, вы снова взяли жареный пирожок, — заметил Чжан Дэгуан с улыбкой. Я, опережая его, пошутил, что это не отразится на моём весе, ведь каждое утро я прохожу пешком восемь километров.

— Вчера мы говорили о трагической судьбе генерала Юэ Фэя, — продолжил он. — Народ не мог восстать против императора, но и забыть клевету и предательство тоже был не в силах. Китайская мудрость нашла выход там, где слово было опасно, а прямой жест — невозможен. Так появился завтрак из двух соединённых полосок теста — yóutiáo. По преданию, слепленные вместе и брошенные в кипящее масло, они олицетворяли канцлера Цинь Хуэя и его жену.

Слушая Чжан Дэгуана, я не заметил, как доел ютяо. И вдруг осознал: каждое утро, без криков и лозунгов, люди совершали маленький акт народного суда. Съесть предателей оказалось безопаснее, чем назвать их вслух. Это была не просто еда — это был ритуал. Молчаливый, повторяющийся, почти незаметный.

Прошло восемьсот лет. Династии исчезли, столицы менялись, границы сдвигались. Но предательство по-прежнему вызывает презрение, а верность — уважение. Генералу Юэ Фэю ставят памятники, его именем называют детей, его историю изучают в школах. Имя Цинь Хуэя тоже известно, но в ином, мрачном значении.

Листая однажды «Исторические записки» Сыма Цяня, я вновь мысленно вернулся к этой истории. Древний историограф писал о том, что человека можно лишить жизни, но невозможно лишить его имени в истории. В этом, пожалуй, и заключается окончательный приговор времени: одни побеждают в интригах, другие — в памяти. История редко бывает справедливой сразу, но почти всегда терпелива.

Каждый раз, бывая в Ханчжоу, я обязательно посещаю гробницу Юэ Фэя. Здесь воздвигнуты гранитные статуи прославленного генерала и его сына. У входа в мемориальный комплекс — коленопреклонённые фигуры Цинь Хуэя и его жены. В народной традиции каждый входящий выражает им своё молчаливое презрение: жестом, лишённым слов, но наполненным смыслом, — своего рода символическим осуждением, сохранившимся сквозь века. И я следую этому ритуалу.

С тех пор каждый раз, когда я вижу на завтраке жареный пирожок ютяо, я вспоминаю эту историю. Понимаю: за простым блюдом из двух кусочков теста скрывается многовековая память: о верности и предательстве, о народном молчании и историческом суде. Эта история продолжает жить и сегодня, ненавязчиво напоминая о том, что для китайской культуры важны не громкие слова, а сохранённые смыслы.

Именно поэтому сразу после завтрака с Чжан Дэгуаном я сделал для себя вывод: дипломату недостаточно ориентироваться лишь в текущей политической повестке страны пребывания. Лишь погружаясь в её историю, коллективную память и повседневные ритуалы, можно по-настоящему понять культурный код общества — а значит, точнее чувствовать мотивы, ценности и логику поведения партнёров по диалогу.

Ханчжоу – Пекин – Душанбе

---

Рашид Алимов
Иллюстрация: «Евразия сегодня», Leonardo.ai