Дмитрий Ермак: «Нас учат любить искусство в себе, а не себя в искусстве»

14 ноября в Санкт-Петербурге (РФ) состоялось торжественное открытие фестиваля и премии «Музыкальное сердце театра». Старт событию дал мюзикл по повести А. С. Пушкина «Капитанская дочка» Санкт-Петербургского театра музыкальной комедии, установивший рекорд по числу номинаций на премию – их двенадцать.

Главную роль – Емельяна Пугачёва – в этом спектакле исполняет Дмитрий Ермак, актёр театра и кино, ведущий артист мюзиклов, лауреат «Золотой Маски», номинант премии «Музыкальное сердце театра» этого года в номинации «Лучший исполнитель главной роли». В интервью изданию «Евразия сегодня» Дмитрий Ермак рассказал о том, что для него значит профессиональное признание, как из исторического материала рождается живой персонаж и почему сложные роли требуют спортивной выдержки.

---

– Дмитрий, начнём с приятного – с признания. Вы уже лауреат «Золотой Маски», а теперь Вы выступаете в номинации как лучший исполнитель главной роли на премию «Музыкальное сердце театра». Что для Вас значит эта номинация и насколько вообще важны для Вас подобные награды?

– Давайте будем честными. Я не знаю людей, которым не нравится, когда их хвалят. Нас всю жизнь учат любить искусство в себе, а не себя в искусстве. Но так устроена человеческая психология: каждому приятно, когда его труд отмечают. Уверен, те, кто говорит обратное, либо лукавят, либо просто потеряли интерес ко всему. Так что, безусловно, для меня это приятно. Не бывает людей, которым не лестно услышать: «Ты молодец».


– Мюзикл «Капитанская дочка» в этом году собрал целых 12 номинаций. Если бы Вас попросили выделить одну, главную составляющую успеха этой постановки, что бы это было?

– Нет, это невозможно, даже не просите. Я не могу вычеркнуть гениальную музыку Петрова, не могу убрать Пушкина и, конечно, не вправе исключить собственный вклад. (Смеётся.) Понимаете, зачем выбирать что-то одно? Я не могу не отметить, например, работу музыкального руководителя и дирижёра Алексея Нефёдова. Это потрясающе талантливый человек и профессионал. То, как он работает, многое мне дало, я многому у него научился. Как я могу его игнорировать? Театр – дело коллективное. В любых номинациях могут быть субъективные моменты, но все эти люди достойны уважения, каждый внёс свою лепту.


– В спектакле Вы исполняете роль Емельяна Пугачёва – фигуры исторической, масштабной и противоречивой. С чего Вы начинали создавать своего героя, как готовились к этой роли?

– Я прочитал повесть, либретто, изучил партитуру, обратился к историческим запискам о бунте. А далее откликнулась моя актёрская природа, я собрал всё воедино. Понимал, что персонаж хрестоматийный и требует точности – и внешней, и в поиске тембра. Но в целом мне хотелось сыграть живого человека, со своими страхами и слабостями, а не превращать его в памятник.

Частая ошибка при исполнении исторических персонажей – играть монумент, за которым не видно личности, его уязвимости, каких-то его страхов. Вот этого избежать и было моей главной задачей.


– Критики отмечают, что Ваш Пугачёв получился «классическим разбойником... тёмным, но обаятельным, вызывая симпатию и ужас одновременно». Как Вам удаётся удерживать этот баланс?

– Критики бывают разные. То, что он бандит, лежит на поверхности – казак в те времена и был своего рода бунтарём. «Обаятельный» – хорошо. Моя работа как раз и заключается в том, чтобы насытить образ разнообразными красками. Именно этим хороший актёр отличается от посредственного: количеством вариаций, которые он может выдать, диапазоном, который он проходит от начала роли до её финала. Умением найти хорошее в плохом и плохое в хорошем. Так что вы привели в пример не самый, скажем так, глубокий критический анализ моей работы, который раскрывал бы её сложность. Я бы себя похвалил куда лучше. (Смеётся).


– Вы и ранее говорили о любви к сложным, неоднозначным персонажам, в которых хочется «найти что-то, что, возможно, зритель не нашёл бы сам». Пугачёв – точно из этой категории. Что в нём для Вас было самым трудным и самым интересным?

– Честно скажу, труднее всего было соответствовать масштабу этого исторического героя. А вот внутренней ломки при его создании не было, потому что, как я уже говорил, я сразу понял, как он должен звучать. Откуда-то пришёл тембр его голоса, я ощутил его тональность речи.

Я решил, что он слегка подхрамывает, чувствовал в нём простонародье, человека земли. И это стало для меня важной краской. В последнее время я, наоборот, часто играл статусных персонажей, аристократов, людей с манерами. А здесь мне было важно насытить его народностью, простотой. Найти это в себе – я ведь сам не с улицы, не дворовый. Это стало для меня творческой задачей, уравнением, которое нужно было решить. Но, повторюсь, это не были муки – он во мне заговорил. Каждый раз, выходя на сцену, я отключаю себя и понимаю, что это уже не я. Мы с ним как-то договорились, я его вызываю, если хотите.


– Если представить, что роли в Вашей карьере – это тоже своего рода мюзиклы, то роль Призрака Оперы, например, я бы назвала «романтической арией в темноте». А роль Пугачёва – это что? Хор восставшего народа? Или как Вы это видите?

– Я бы охарактеризовал её как одинокий крик, стон безнадёжности в бескрайнем русском поле.


– С образами разобрались. Теперь немного психологии. Психолог и психиатр Карл Юнг считал, что у каждого человека есть своя «тёмная сторона», которую мы обычно подавляем и отрицаем в себе. У Вас, как у актёра, есть уникальная возможность выразить свою тёмную сторону, если она есть, на сцене. Скажите, чтобы сыграть такого противоречивого персонажа, как Пугачёв, Вы в себе находили что-то похожее? Как происходит вживание в роль?

– Я, конечно, не стану раскрывать все свои тёмные стороны, но, думаю, это взаимосвязано. Вполне возможно. Не стал бы называть это откровением, но, чтобы сделать другого человека близким, понятным, чтобы зритель сострадал ему и сопереживал – особенно если поначалу тот кажется плохим, неоднозначным, – а в итоге его полюбил... Мне кажется, тогда я справляюсь со своей задачей. Не буду вдаваться в технологию, это происходит на каком-то... клеточном уровне. Да. И любовь к сложным персонажам у меня не проходит.


– В одном из интервью Вы говорили, что работа в мюзикле требует колоссальной энергии, и Вы учитесь её распределять. Расскажите, пожалуйста, как Вы восстанавливаетесь? Что происходит с Вами в первые час-два после спектакля?

– Да, я понимаю, что это своего рода спорт. Умение договориться с самим собой. Вот, например, в мюзикле бывает сцена, где ты должен выложиться полностью, сорвать голос. Если по сценарию нужно кричать – кричишь так, чтобы у зрителя мурашки побежали. А сразу после этого тебе, возможно, надо петь лирическую арию.

С этим надо уметь справляться, распределять силы – и психологически, и физически. Бывают такие спектакли... Вот сейчас я выпустил в Москве премьеру «Святой Анны», и после неё я три дня молчал. Потому что понимал: мой голос превратился в тряпочки от колоссальной нагрузки – и психологической, и физической. Если бы мне пришлось играть ещё один спектакль – всё, это был бы конец. Так что это работа актёра над собой, очень похожая на спортивную, и порой она невероятно сложна. Ведь мюзикл – это, как я говорю, биатлон: пробежал 10 километров на лыжах, сердце выскакивает, а тебе нужно успокоиться и выстрелить в десятку. Ровно так же и здесь: после огромной сцены нужно взять высокую ноту, и ты не имеешь права этого не сделать, потому что это необходимо произведению, это его краски, его жизнь. Каждая нота важна.


– И как же Вы восстанавливаетесь? Молчите?

– Да, в первую очередь – отдых. Конечно, бывают медикаментозные средства, если болеешь, если сорвал голос. У нас есть врачи-фониатры. Но в идеале помогает только отдых и молчание.


– А вот как сегодня, после репетиции, перед спектаклем? У Вас есть какой-то экспресс-метод восстановления?

– На репетиции я работаю, скажем так, вполсилы, проверяю, а не выкладываюсь на все сто. Всю энергетику я оставляю для вечернего показа. Но сегодня, например, не самый сложный день: я отыграю этот спектакль, а завтра в Москве у меня мюзикл «Парфюмер», который совершенно в другой тесситуре, с иным типом существования – я там два часа практически не схожу со сцены. Так что как я буду чувствовать себя завтра, пойму сегодня вечером или утром.

---

Юлия Рождественская
Фото: Wikimedia Commons