Василий Бочкарёв: «Главное в театре – любовь зрителя»
08.08.2025 19:00:00
Василий Иванович Бочкарёв – народный артист России, с 1979 года - ведущий актёр Малого театра, лауреат литературной премии Александра Солженицына «За творческое развитие традиций русского психологического театра и виртуозное владение сценической речью» (2025). В его послужном списке – более 40 ролей в спектаклях по произведениям Пушкина, Гоголя, Чехова, Островского, Булгакова и других русских и зарубежных классиков. В их числе - легендарная постановка «Мнимый больной» по Мольеру, которая после двадцати лет триумфальных показов покинула сцену Малого театра. Для Василия Бочкарёва, исполнителя главной роли Аргана, это событие стало прощанием с эпохой «актёрского счастья» – временем творческого единения с партнёрами, зрителем и гением великого драматурга. В беседе с корреспондентами «Театрального журнала» артист размышляет о феномене долголетия постановки, режиссёрском даре Сергея Женовача и секрете «любовного кольца», связывавшего сцену и зал. «Евразия сегодня» публикует фрагмент интервью.
– Всё хорошее когда-нибудь заканчивается. Конечно, двадцать лет спектакля – это двадцать лет жизни, двадцать лет актёрского счастья. Во-первых, потому что Мольер.
Во-вторых, потому что Сергей Васильевич Женовач. Потом – такие замечательные декорации Саши Боровского, костюмы Оксаночки Ярмольник, музыка Григория Яковлевича Гоберника, свет Дамира Исмагилова. И, конечно, актёры. В общем, коллектив собрался для художественного заговора очень хороший.
– Что позволило спектаклю продержаться в репертуаре так долго?
– То, что я вообще считаю главным в театре, – любовь зрителя. Я бы сказал, это были двадцать лет карнавала, праздника. Спектакль был для нас чем-то вроде того, чем была «Принцесса Турандот» для вахтанговцев, потому что жизнь в нём была наполнена любовью друг к другу, хорошим настроением, импровизацией – с отдачей в зрительный зал. Было прямое общение со зрителем, провокация зрителя, атака на него (праздничная, конечно, но всё-таки атака!). Самый лучший спектакль для меня – это тот, перед началом которого я подхожу к сцене, слышу третий звонок и не знаю, как
буду играть. А потом выхожу, начинаю играть и попадаю в «любовное кольцо» со зрителем. В «Мнимом больном» это было. В конце каждого спектакля доходило до того, что можно было просто обняться и брататься со зрителями: они были всегда на стороне артистов. Они понимали, что сами участники этого спектакля. Поэтому были и свободны, и благодарны. Благодарны не только Мольеру и актёрам, но и самим себе. Я разговаривал с ними (за двадцать лет успеешь переговорить со многими) – они все говорили: «Мы чувствовали свою причастность к созданию спектакля – именно сейчас и больше никогда».
Здесь, конечно, был правильный задел Сергея Васильевича. Многое зависело от него – от его искрящейся режиссёрской фантазии и умения дать артистам возможность оказаться в свободном плавании. Он задавал канву, внутри которой можно было импровизировать. Импровизация в «Мнимом больном» сохранялась до самого последнего спектакля. Использовалось буквально всё – любые накладки обыгрывались вживую прямо на сцене. За время жизни спектакля было много всяких историй. Но я, честно говоря, не особенно люблю о них рассказывать, всё это быстро забывается, как анекдот.
– Расскажите, пожалуйста, как это начиналось? Как вы узнали о том, что будете играть Аргана?
– Никакого удивления, волнения – «Что-то такое будет!» – не было. Дело в том, что мне больше всего всегда интересна работа «вокруг». Я помню распределение, помню, что сразу обрадовался, что занята Титова (Людмила Титова играла в спектакле роль Туанетты. – Прим. ред.) и что Глушенко занята (Евгения Глушенко – Белина. – Прим. ред.). Время показало, что актёрский состав в распределении был очень правильный и точный и многое определил в дальнейшей жизни спектакля. Вот одна из первых моих записей. Она простая. (Открывает блокнот и читает.) «Дух освободить от плоти». Это принцип, который позволяет выйти на лёгкость, праздничность и в конечном счёте – на единение со зрителем. Не твёрдое хождение по сцене, а балет: лёгкость передвижения, лёгкость пластики, полёт. В той или иной степени это присутствовало в каждом персонаже нашего спектакля. Но лёгкость не означает просто брать и смешить кого-то.
Сюжет оставался сюжетом, а «Мнимый больной» – это всё-таки трагикомедия. В этом загадка Мольера. Его Арган бежит от чего-то. Он же не дурак, он понимает, что происходит. Он прячется за болезнь свою. Прячется от одиночества, прячется, потому что хочет привлечь к себе внимание, хочет как бы обновить своё существование. Потому что всё в его доме не слушается его, уходит из рук – и он хватается за свою детскость, он прикрывается ею. Я не могу сейчас точно вспомнить, как этого добился Женовач. Я только помню, что он бегал из зрительного зала на сцену, показывал что-то, поправлял артистов – в те времена, когда он работал в Малом театре, у него было много сил. Он бегал туда-сюда и очень заряжал своей энергией, своей лёгкостью. И – в чём была его сила – вместе с артистом проживал весь спектакль. И важно, что тогда рядом был Саша Боровский. Я никогда не забуду момент, когда они принесли большие столы для застолья – новые такие, дубовые столы – и он с цепью ходил и бил по этим столам. Мы удивлялись: что он делает? А он старил фактуру. И она действительно получилась замечательной. Мы сидели за этим столом и говорили: «По-моему, ей сто пятьдесят, а может, и все двести лет». Вот такая фактура была. Саша очень хорошие декорации сделал. Они долго их делали, ведь там все материалы настоящие. Некоторые наши художники говорили: ну зачем? Ну зачем настоящее, оно же такое тяжёлое – можно же сделать стенки из материи, нафактурить, и всё будет нормально. Нет. Я помню очень хорошо, как они, Женовач и Боровский, очень настойчиво отстаивали именно подлинную фактуру дерева. И паркет, и столы, и хрусталь, и пузырьки – важно, что всё это настоящее. И камин, который как будто по-настоящему горит, и тени на стенах.
– Помогала сценография вашему герою?
– Важно, что в спектакле практически открытая сцена – спрятаться не за что. Стоит стол, стулья, кресло. Как считается, так было у Мольера, в его театре. У него было просто пустое пространство, а главным было создать особую среду. Сделать эту среду
удобной для актёра, для импровизации, для вот этой любви, о которой я говорил, для этого броска в зрительный зал, притягивания зрительного зала на сцену. Среда в «Мнимом больном» совершенно свободна – можно и так и эдак строить внутри неё мизансцены.
Полное интервью можно прочитать в июльском номере «Театрального журнала».
– Всё хорошее когда-нибудь заканчивается. Конечно, двадцать лет спектакля – это двадцать лет жизни, двадцать лет актёрского счастья. Во-первых, потому что Мольер.
Во-вторых, потому что Сергей Васильевич Женовач. Потом – такие замечательные декорации Саши Боровского, костюмы Оксаночки Ярмольник, музыка Григория Яковлевича Гоберника, свет Дамира Исмагилова. И, конечно, актёры. В общем, коллектив собрался для художественного заговора очень хороший.
– Что позволило спектаклю продержаться в репертуаре так долго?
– То, что я вообще считаю главным в театре, – любовь зрителя. Я бы сказал, это были двадцать лет карнавала, праздника. Спектакль был для нас чем-то вроде того, чем была «Принцесса Турандот» для вахтанговцев, потому что жизнь в нём была наполнена любовью друг к другу, хорошим настроением, импровизацией – с отдачей в зрительный зал. Было прямое общение со зрителем, провокация зрителя, атака на него (праздничная, конечно, но всё-таки атака!). Самый лучший спектакль для меня – это тот, перед началом которого я подхожу к сцене, слышу третий звонок и не знаю, как
буду играть. А потом выхожу, начинаю играть и попадаю в «любовное кольцо» со зрителем. В «Мнимом больном» это было. В конце каждого спектакля доходило до того, что можно было просто обняться и брататься со зрителями: они были всегда на стороне артистов. Они понимали, что сами участники этого спектакля. Поэтому были и свободны, и благодарны. Благодарны не только Мольеру и актёрам, но и самим себе. Я разговаривал с ними (за двадцать лет успеешь переговорить со многими) – они все говорили: «Мы чувствовали свою причастность к созданию спектакля – именно сейчас и больше никогда».
Здесь, конечно, был правильный задел Сергея Васильевича. Многое зависело от него – от его искрящейся режиссёрской фантазии и умения дать артистам возможность оказаться в свободном плавании. Он задавал канву, внутри которой можно было импровизировать. Импровизация в «Мнимом больном» сохранялась до самого последнего спектакля. Использовалось буквально всё – любые накладки обыгрывались вживую прямо на сцене. За время жизни спектакля было много всяких историй. Но я, честно говоря, не особенно люблю о них рассказывать, всё это быстро забывается, как анекдот.
– Расскажите, пожалуйста, как это начиналось? Как вы узнали о том, что будете играть Аргана?
– Никакого удивления, волнения – «Что-то такое будет!» – не было. Дело в том, что мне больше всего всегда интересна работа «вокруг». Я помню распределение, помню, что сразу обрадовался, что занята Титова (Людмила Титова играла в спектакле роль Туанетты. – Прим. ред.) и что Глушенко занята (Евгения Глушенко – Белина. – Прим. ред.). Время показало, что актёрский состав в распределении был очень правильный и точный и многое определил в дальнейшей жизни спектакля. Вот одна из первых моих записей. Она простая. (Открывает блокнот и читает.) «Дух освободить от плоти». Это принцип, который позволяет выйти на лёгкость, праздничность и в конечном счёте – на единение со зрителем. Не твёрдое хождение по сцене, а балет: лёгкость передвижения, лёгкость пластики, полёт. В той или иной степени это присутствовало в каждом персонаже нашего спектакля. Но лёгкость не означает просто брать и смешить кого-то.
Сюжет оставался сюжетом, а «Мнимый больной» – это всё-таки трагикомедия. В этом загадка Мольера. Его Арган бежит от чего-то. Он же не дурак, он понимает, что происходит. Он прячется за болезнь свою. Прячется от одиночества, прячется, потому что хочет привлечь к себе внимание, хочет как бы обновить своё существование. Потому что всё в его доме не слушается его, уходит из рук – и он хватается за свою детскость, он прикрывается ею. Я не могу сейчас точно вспомнить, как этого добился Женовач. Я только помню, что он бегал из зрительного зала на сцену, показывал что-то, поправлял артистов – в те времена, когда он работал в Малом театре, у него было много сил. Он бегал туда-сюда и очень заряжал своей энергией, своей лёгкостью. И – в чём была его сила – вместе с артистом проживал весь спектакль. И важно, что тогда рядом был Саша Боровский. Я никогда не забуду момент, когда они принесли большие столы для застолья – новые такие, дубовые столы – и он с цепью ходил и бил по этим столам. Мы удивлялись: что он делает? А он старил фактуру. И она действительно получилась замечательной. Мы сидели за этим столом и говорили: «По-моему, ей сто пятьдесят, а может, и все двести лет». Вот такая фактура была. Саша очень хорошие декорации сделал. Они долго их делали, ведь там все материалы настоящие. Некоторые наши художники говорили: ну зачем? Ну зачем настоящее, оно же такое тяжёлое – можно же сделать стенки из материи, нафактурить, и всё будет нормально. Нет. Я помню очень хорошо, как они, Женовач и Боровский, очень настойчиво отстаивали именно подлинную фактуру дерева. И паркет, и столы, и хрусталь, и пузырьки – важно, что всё это настоящее. И камин, который как будто по-настоящему горит, и тени на стенах.
– Помогала сценография вашему герою?
– Важно, что в спектакле практически открытая сцена – спрятаться не за что. Стоит стол, стулья, кресло. Как считается, так было у Мольера, в его театре. У него было просто пустое пространство, а главным было создать особую среду. Сделать эту среду
удобной для актёра, для импровизации, для вот этой любви, о которой я говорил, для этого броска в зрительный зал, притягивания зрительного зала на сцену. Среда в «Мнимом больном» совершенно свободна – можно и так и эдак строить внутри неё мизансцены.
Полное интервью можно прочитать в июльском номере «Театрального журнала».
Другие Интервью
Пять тысяч дней и ночей
Ван Кайвэнь: «Через обыденность – к философии»
03.09.2026 13:55:02