Широкий взгляд
Право смотреть
18.10.2026 18:00:00
С конца 1990-х годов Ханна Старки последовательно обращается к теме женской идентичности с помощью фотографии. Вдохновляясь кинематографом и медиа, она переосмысляет привычные стереотипы изображения женщины в искусстве и поп-культуре. Старки прославилась выверенными кинематографичными мизансценами, которые лишь маскируются под случайные, «мимолетные» моменты повседневности. Героини её многоплановых портретов принадлежат к разным поколениям, но почти всегда вписаны в городскую среду. Работы Старки выставлялись по всему миру и хранятся в коллекциях Тейт Модерн (Лондон), Музея Виктории и Альберта (Лондон), музея «Хёйс Марсель» (Амстердам), Ширн-кунстхалле (Франкфурт-на-Майне), Кастелло ди Риволи (Турин) и других крупнейших институций. 20 октября галерея «Хепворт» (Уэйкфильд, Великобритания) открывает масштабную ретроспективу, охватывающую более чем двадцатилетний творческий путь художницы. В интервью Кейт Симпсон для издания Aesthetica Magazine Ханна Старки рассказывает о своём становлении, этике и будущем фотоискусства, а также о диалоге с собой и моральной ответственности художника.
— С чего начался ваш путь в фотографии?
— Оглядываясь назад, я понимаю, что фотография меня спасла — направила в нужное русло и подарила счастливую, наполненную жизнь. Все началось в тринадцать или четырнадцать лет, прямо в школе, когда у меня произошло кровоизлияние в мозг. Несколькими месяцами ранее я получила травму головы, и в какой-то момент сосуд не выдержал: я потеряла речь, правую сторону тела временно парализовало. Мозг был серьезно поврежден, но благодаря подростковой пластичности и увлечению фотографией нейронные связи буквально срослись заново. Я бесконечно благодарна монахиням из нашей монастырской школы — а мы находились в одном из беднейших уголков Западной Европы, — которым хватило чуткости и проницательности просто вложить мне в руки камеру. Тогда в Северной Ирландии как раз тестировали новый школьный курс по фотографии в рамках реформы образования — за год до того, как его отладили и ввели по всей Британии. Мне повезло. Оказаться в нужном месте в нужное время всегда было моим главным талантом в фотографии.
— Почему вы по-прежнему храните верность статичному кадру, игнорируя видео и кинематограф?
— Мы окружены изображениями каждую секунду бодрствования, и в большинстве своем это именно застывшие кадры. Человек — существо с тончайшим визуальным восприятием, и картинка действует на нас почти на подсознательном уровне. Фотография — немой, плоский, неподвижный слепок реальности — способна рассказать нам о нас самих невероятно много. Она словно застревает в памяти, становясь триггером для целого спектра эмоций. У нее есть редкая сила: захватить тебя мгновенно и больше не отпускать.
Для меня главный критерий подлинного снимка — способен ли он выдержать проверку временем, сменой эпох и общественными потрясениями. Хороший кадр беспощадно честен: он высвечивает наши скрытые предубеждения или, напротив, пробуждает острую эмпатию. Он заставляет чувствовать напрямую. Когда вы стоите перед фотографией в галерее, внутреннее движение совершает зритель, размышляя над эстетикой, сюжетом и двойственностью самого медиума. Именно эта неоднозначность, скрытая в совершенно будничной сцене, пробуждает нас к диалогу с собой. Мы получаем паузу, пространство для размышления о жизни. Показательно, что в повседневном общении мы по-прежнему чаще пересылаем друг другу фото, хотя записать видео ничуть не сложнее.
— Что делает язык фотографии столь долговечным?
— Этот вопрос завораживает меня больше всего. Фотография — чертовски сложный и капризный визуальный язык. Как отдельной композиции в перенасыщенном визуальном шуме удается пробиться в сознание и заставить человека думать иначе? Каким образом один-единственный снимок может перевернуть мировое общественное мнение о войне, бедности или расизме? Почему за почти двухсотлетнюю историю именно этот инструмент стал нашим главным способом коммуникации? И в какой момент он оборачивается против нас, начиная эксплуатировать наши слабости?
Моя задача — искать именно такие непреходящие моменты, которые въедаются в память навсегда. Поймать их невероятно трудно. Если за всю жизнь мне удастся создать хотя бы двадцать таких кадров, я буду считать, что состоялась.
— Как вы выбираете локации для съемок? Чем вас привлекает городской ландшафт в контексте человеческой природы?
—Здесь нет универсального рецепта — все диктует мысль, которую я хочу заложить в кадр. Иногда меня тянет к чему-то теплому и камерному, иногда — к строгим, масштабным и выверенным пространствам. Но общий знаменатель всегда один — город. Улица служит сценой для человеческой драмы; здесь люди бессознательно демонстрируют друг другу саму суть человеческого бытия. Для нас, существ социальных, видеть других и быть увиденными ими — почти витальная потребность, подтверждение собственного существования.
— Каким образом фотография оказалась так тесно переплетена с женским опытом — на стыке личного, политического и психологического?
— Это фундаментальный вопрос, но для меня изображение — это прежде всего власть, особенно в сегодняшней точке истории. Когда я только пришла в профессию, мир принадлежал исключительно мужскому взгляду («male gaze»). А ведь тот, кто рассказывает историю, полностью контролирует нарратив. Именно через эту призму мы, женщины, веками воспринимали собственный гендер. Сегодня фотография стала подлинно демократичным искусством: снимают абсолютно все. И возможность просто увидеть себя настоящими дала женщинам колоссальную силу.
— В эпоху постправды реальность подвергается сомнению каждый день. Изображения искажаются, фильтруются и ретушируются — даже когда подаются как «документальные». Какую правду транслируете вы?
— В этом и кроется парадокс фотографии: она никогда не бывает полностью объективной, ведь фотограф неизбежно выбирает ракурс, оптику и границы кадра. Но в своей прямолинейности и честности она бесподобна: только твой глаз и объектив, пытающиеся нащупать подлинный мир. В эпоху масок и ретуши «прямая», бесхитростная фотография становится глотком воздуха на фоне выхолощенных, идеализированных образов, которых в природе не существует. Создать кадр, заставляющий заглянуть глубже внешнего глянца, — это вызов. Я обожаю видеть портреты женщин или девушек, которые выглядят живыми людьми, затронутыми реальным миром — без навязанного глянца, идеальности или нарочитой красивости. Что делает нас уникальными? Та эстетика, которую годами продавали женщинам через глянец, не имеет ничего общего с правдой.
— Как бы вы охарактеризовали собственную оптику?
— Как женскую. Осознанно, бескомпромиссно женскую. Женщины становятся потрясающими фотографами по множеству причин. Я хочу быть ориентиром для молодых девушек с камерой, потому что современному миру отчаянно необходим их критический, прямой и честный взгляд — без всяких скидок и политкорректного заигрывания. Власть находится в руках потребителя, а 80 % глобального потребления приходится именно на женщин. В начале моей карьеры образы, транслируемые медиа, были токсичны для женщин. Принцип «секс продает» всегда казался мне слишком примитивным; он уводит в сторону от главного вопроса: как визуальный образ формирует нашу идентичность и то, как с нами обращаются в обществе? Женщины-авторы смогли переломить эту оптику.
— Как женщинам окончательно вернуть себе контроль над собственным образом?
— Мне кажется, они уже его вернули. Пришло четкое понимание: образ — это инструмент влияния. Десятки тысяч девушек сегодня идут учиться фотографии. Когда я выступаю с лекциями, передо мной совершенно другая аудитория, нежели двадцать лет назад. Мы переживаем один из переломных моментов как в истории визуального искусства, так и в борьбе за равноправие. Все снова сводится к ключевому праву: кому позволено говорить и чьи истории заслуживают быть рассказанными. Нарратив двигает цивилизацию вперед. Мы переписываем вековую историю патриархального взгляда, который слишком долго диктовал стандарты всем остальным.
— Есть ли у вас глобальная цель? Ощущаете ли вы ответственность художника за то, что делаете?
— Если честно, я никогда не загадываю наперед, куда заведет меня фотография. Так было всегда: снимок сам прокладывает маршрут, а я лишь следую за ним. Поразительно, как мне удалось построить карьеру с предельно четким внутренним посылом, но без малейшего стратегического плана. Звучит странно, но я никогда не просчитывала ходы, не требовала от искусства ни славы, ни богатства. Все, что требуется от меня в работе, — максимальная дисциплина и чуткость к тем едва уловимым жизненным сдвигам, которые способна зафиксировать только камера. Ты кропотливо выстраиваешь мизансцену, берешь под контроль пространство, а затем надеешься, что элементы, не подвластные контролю, сработают в твою пользу. Я слепо верю в магию кадра. Когда-то в молодости я сомневалась и спорила с медиумом, но спустя четверть века я просто доверяю ему — точно так же, как в самом начале пути. Ваши намерения должны быть кристально чисты, потому что фотография никогда не врет. Эту правду зритель всегда чувствует кожей — на уровне той безошибочной интуиции, которая включается у каждого из нас при взгляде на настоящий снимок.
— Могут ли творческие амбиции существовать отдельно от моральной ответственности художника?
— Нет. Подлинное вдохновение рождается только из абсолютной честности ваших намерений: из того, как именно вы хотите быть понятыми. Хотя фотография апеллирует к зрению, я убеждена, что через снимок передается живая энергетика человека в кадре — сквозь меня напрямую к зрителю. Этот эфемерный опыт трудно описать словами. Наверное, все зависит от того, чего именно вы ищете в искусстве. Для меня важен непрерывный, длящийся всю жизнь диалог с медиумом. Механика внешнего успеха меня мало интересует — суть профессии лежит неизмеримо глубже.
— Каким вам видится будущее фотографии?
— Прекрасным. Общество только начинает по-настоящему осознавать масштабы воздействия фотообразов: то, как они перепрошивают наше мышление и меняют восприятие мира. Язык визуальных образов будет становиться лишь тоньше и сложнее. Мы постепенно учимся использовать снимки для того, чтобы принимать себя вне диктата конвенциональной красоты, работать на благо планеты и человечности. Молодое поколение тоньше всего чувствует нерв фотографии. Они расширяют границы возможностей объектива — и пусть эта революция длится как можно дольше.
Перевод Максима Крылова
Иллюстрация: «Евразия сегодня», Leonardo.ai
— С чего начался ваш путь в фотографии?
— Оглядываясь назад, я понимаю, что фотография меня спасла — направила в нужное русло и подарила счастливую, наполненную жизнь. Все началось в тринадцать или четырнадцать лет, прямо в школе, когда у меня произошло кровоизлияние в мозг. Несколькими месяцами ранее я получила травму головы, и в какой-то момент сосуд не выдержал: я потеряла речь, правую сторону тела временно парализовало. Мозг был серьезно поврежден, но благодаря подростковой пластичности и увлечению фотографией нейронные связи буквально срослись заново. Я бесконечно благодарна монахиням из нашей монастырской школы — а мы находились в одном из беднейших уголков Западной Европы, — которым хватило чуткости и проницательности просто вложить мне в руки камеру. Тогда в Северной Ирландии как раз тестировали новый школьный курс по фотографии в рамках реформы образования — за год до того, как его отладили и ввели по всей Британии. Мне повезло. Оказаться в нужном месте в нужное время всегда было моим главным талантом в фотографии.
— Почему вы по-прежнему храните верность статичному кадру, игнорируя видео и кинематограф?
— Мы окружены изображениями каждую секунду бодрствования, и в большинстве своем это именно застывшие кадры. Человек — существо с тончайшим визуальным восприятием, и картинка действует на нас почти на подсознательном уровне. Фотография — немой, плоский, неподвижный слепок реальности — способна рассказать нам о нас самих невероятно много. Она словно застревает в памяти, становясь триггером для целого спектра эмоций. У нее есть редкая сила: захватить тебя мгновенно и больше не отпускать.
Для меня главный критерий подлинного снимка — способен ли он выдержать проверку временем, сменой эпох и общественными потрясениями. Хороший кадр беспощадно честен: он высвечивает наши скрытые предубеждения или, напротив, пробуждает острую эмпатию. Он заставляет чувствовать напрямую. Когда вы стоите перед фотографией в галерее, внутреннее движение совершает зритель, размышляя над эстетикой, сюжетом и двойственностью самого медиума. Именно эта неоднозначность, скрытая в совершенно будничной сцене, пробуждает нас к диалогу с собой. Мы получаем паузу, пространство для размышления о жизни. Показательно, что в повседневном общении мы по-прежнему чаще пересылаем друг другу фото, хотя записать видео ничуть не сложнее.
— Что делает язык фотографии столь долговечным?
— Этот вопрос завораживает меня больше всего. Фотография — чертовски сложный и капризный визуальный язык. Как отдельной композиции в перенасыщенном визуальном шуме удается пробиться в сознание и заставить человека думать иначе? Каким образом один-единственный снимок может перевернуть мировое общественное мнение о войне, бедности или расизме? Почему за почти двухсотлетнюю историю именно этот инструмент стал нашим главным способом коммуникации? И в какой момент он оборачивается против нас, начиная эксплуатировать наши слабости?
Моя задача — искать именно такие непреходящие моменты, которые въедаются в память навсегда. Поймать их невероятно трудно. Если за всю жизнь мне удастся создать хотя бы двадцать таких кадров, я буду считать, что состоялась.
— Как вы выбираете локации для съемок? Чем вас привлекает городской ландшафт в контексте человеческой природы?
—Здесь нет универсального рецепта — все диктует мысль, которую я хочу заложить в кадр. Иногда меня тянет к чему-то теплому и камерному, иногда — к строгим, масштабным и выверенным пространствам. Но общий знаменатель всегда один — город. Улица служит сценой для человеческой драмы; здесь люди бессознательно демонстрируют друг другу саму суть человеческого бытия. Для нас, существ социальных, видеть других и быть увиденными ими — почти витальная потребность, подтверждение собственного существования.
— Каким образом фотография оказалась так тесно переплетена с женским опытом — на стыке личного, политического и психологического?
— Это фундаментальный вопрос, но для меня изображение — это прежде всего власть, особенно в сегодняшней точке истории. Когда я только пришла в профессию, мир принадлежал исключительно мужскому взгляду («male gaze»). А ведь тот, кто рассказывает историю, полностью контролирует нарратив. Именно через эту призму мы, женщины, веками воспринимали собственный гендер. Сегодня фотография стала подлинно демократичным искусством: снимают абсолютно все. И возможность просто увидеть себя настоящими дала женщинам колоссальную силу.
— В эпоху постправды реальность подвергается сомнению каждый день. Изображения искажаются, фильтруются и ретушируются — даже когда подаются как «документальные». Какую правду транслируете вы?
— В этом и кроется парадокс фотографии: она никогда не бывает полностью объективной, ведь фотограф неизбежно выбирает ракурс, оптику и границы кадра. Но в своей прямолинейности и честности она бесподобна: только твой глаз и объектив, пытающиеся нащупать подлинный мир. В эпоху масок и ретуши «прямая», бесхитростная фотография становится глотком воздуха на фоне выхолощенных, идеализированных образов, которых в природе не существует. Создать кадр, заставляющий заглянуть глубже внешнего глянца, — это вызов. Я обожаю видеть портреты женщин или девушек, которые выглядят живыми людьми, затронутыми реальным миром — без навязанного глянца, идеальности или нарочитой красивости. Что делает нас уникальными? Та эстетика, которую годами продавали женщинам через глянец, не имеет ничего общего с правдой.
— Как бы вы охарактеризовали собственную оптику?
— Как женскую. Осознанно, бескомпромиссно женскую. Женщины становятся потрясающими фотографами по множеству причин. Я хочу быть ориентиром для молодых девушек с камерой, потому что современному миру отчаянно необходим их критический, прямой и честный взгляд — без всяких скидок и политкорректного заигрывания. Власть находится в руках потребителя, а 80 % глобального потребления приходится именно на женщин. В начале моей карьеры образы, транслируемые медиа, были токсичны для женщин. Принцип «секс продает» всегда казался мне слишком примитивным; он уводит в сторону от главного вопроса: как визуальный образ формирует нашу идентичность и то, как с нами обращаются в обществе? Женщины-авторы смогли переломить эту оптику.
— Как женщинам окончательно вернуть себе контроль над собственным образом?
— Мне кажется, они уже его вернули. Пришло четкое понимание: образ — это инструмент влияния. Десятки тысяч девушек сегодня идут учиться фотографии. Когда я выступаю с лекциями, передо мной совершенно другая аудитория, нежели двадцать лет назад. Мы переживаем один из переломных моментов как в истории визуального искусства, так и в борьбе за равноправие. Все снова сводится к ключевому праву: кому позволено говорить и чьи истории заслуживают быть рассказанными. Нарратив двигает цивилизацию вперед. Мы переписываем вековую историю патриархального взгляда, который слишком долго диктовал стандарты всем остальным.
— Есть ли у вас глобальная цель? Ощущаете ли вы ответственность художника за то, что делаете?
— Если честно, я никогда не загадываю наперед, куда заведет меня фотография. Так было всегда: снимок сам прокладывает маршрут, а я лишь следую за ним. Поразительно, как мне удалось построить карьеру с предельно четким внутренним посылом, но без малейшего стратегического плана. Звучит странно, но я никогда не просчитывала ходы, не требовала от искусства ни славы, ни богатства. Все, что требуется от меня в работе, — максимальная дисциплина и чуткость к тем едва уловимым жизненным сдвигам, которые способна зафиксировать только камера. Ты кропотливо выстраиваешь мизансцену, берешь под контроль пространство, а затем надеешься, что элементы, не подвластные контролю, сработают в твою пользу. Я слепо верю в магию кадра. Когда-то в молодости я сомневалась и спорила с медиумом, но спустя четверть века я просто доверяю ему — точно так же, как в самом начале пути. Ваши намерения должны быть кристально чисты, потому что фотография никогда не врет. Эту правду зритель всегда чувствует кожей — на уровне той безошибочной интуиции, которая включается у каждого из нас при взгляде на настоящий снимок.
— Могут ли творческие амбиции существовать отдельно от моральной ответственности художника?
— Нет. Подлинное вдохновение рождается только из абсолютной честности ваших намерений: из того, как именно вы хотите быть понятыми. Хотя фотография апеллирует к зрению, я убеждена, что через снимок передается живая энергетика человека в кадре — сквозь меня напрямую к зрителю. Этот эфемерный опыт трудно описать словами. Наверное, все зависит от того, чего именно вы ищете в искусстве. Для меня важен непрерывный, длящийся всю жизнь диалог с медиумом. Механика внешнего успеха меня мало интересует — суть профессии лежит неизмеримо глубже.
— Каким вам видится будущее фотографии?
— Прекрасным. Общество только начинает по-настоящему осознавать масштабы воздействия фотообразов: то, как они перепрошивают наше мышление и меняют восприятие мира. Язык визуальных образов будет становиться лишь тоньше и сложнее. Мы постепенно учимся использовать снимки для того, чтобы принимать себя вне диктата конвенциональной красоты, работать на благо планеты и человечности. Молодое поколение тоньше всего чувствует нерв фотографии. Они расширяют границы возможностей объектива — и пусть эта революция длится как можно дольше.
Перевод Максима Крылова
Иллюстрация: «Евразия сегодня», Leonardo.ai
Другие Интервью
Мозаика евразийского эфира
Лилиан Мааруф (Сирийская Арабская Республика): «Нейтральность – не самоцель»
18.10.2026 11:24:02