Широкий взгляд

С 26 по 29 марта 2026 года в Москве (Российская Федерация) прошла IV Всероссийская виолончельная академия имени А. П. Никитина – масштабное образовательное событие, объединившее звёзд исполнительского искусства, ведущих педагогов, студентов и всех, кто неравнодушен к звучанию виолончели.

Испанскую школу на академии представил Фернандо Ариас – виолончелист, преподаватель Высшей школы музыки королевы Софии в Мадриде. В интервью изданию «Евразия сегодня» – информационному партнёру мероприятия – он поделился впечатлениями от работы со студентами, размышлениями о глубинных чертах русской исполнительской школы и её влиянии на мировое виолончельное искусство, рассказал о своих великих учителях – Наталии Шаховской, Эберхарде Фельце и Йенсе Петере Майнце, а также затронул вопросы современной педагогики, поиска музыкантом собственного голоса, важности культурного обмена между Россией и Испанией и того, как преподавание обогащает его собственное исполнительство.

---

– Господин Ариас, IV Всероссийская виолончельная академия имени А. П. Никитина – это главное образовательное событие для виолончелистов в России. В рамках этого мероприятия вы провели мастер-класс. Каковы ваши первые впечатления от уровня участников? Что вас удивило или порадовало больше всего?

– Уровень был очень высоким – чего я, впрочем, и ожидал, приезжая в Москву. Меня здесь всегда поражает то, что связь с музыкой, особенно с классической, ощущается подлинной и очень честной. Качество звучания, сама красота звука – отношение к звуку как к некой самостоятельной, прекрасной ценности – действительно впечатляют. Это мне особенно близко, потому что в начале своего музыкального пути на меня сильно повлияла русская школа. Поэтому я остро ощущаю эту связь с теплотой, высоким качеством и красотой звучания, которые для себя неизменно ассоциирую с русской культурой.


– Вы работаете в Высшей школе музыки королевы Софии в Мадриде, где занимаются студенты со всего мира. Есть ли, на ваш взгляд, особая черта, которая отличает российскую виолончельную школу от европейской? Что вы заметили вчера во время занятий?

– Я преподаю и в Школе королевы Софии, и в государственной системе – в Королевской консерватории в Мадриде. В Школе королевы Софии я, кстати, сам учился с 14 до 21 года. Мой главный педагог там – Наталия Шаховская, и именно с неё начинается моя личная связь с Россией.

Русская исполнительская школа, безусловно, является фундаментальной частью истории виолончельного искусства – здесь даже нечего обсуждать. Начиная с Мстислава Ростроповича и Даниила Шафрана, но и ещё раньше: когда Карл Давыдов был директором Санкт‑Петербургской консерватории и был связан также с Дрезденом. Здесь сложилась колоссальная виолончельная традиция.

Благодаря русской школе сильно развились Соединённые Штаты; затем Давид Герингас перенёс наследие Ростроповича в Германию и создал там мощнейшую школу, которая, вероятно, сегодня является одной из самых сильных. Часто говорят, что сейчас именно немецкая виолончельная школа лидирует, и я с этим согласен – но ведь она берёт начало у Герингаса, который учился у Ростроповича здесь, в России. Так что всё взаимосвязано; это наглядное доказательство того, что смешение культур и способов мышления помогает каждому проявить себя в лучшем виде.

Испания, если сравнивать – при всех наших великих исключениях вроде Пабло Казальса и Гаспара Кассадо, – не имела такой непрерывной традиции, которую можно было бы сопоставить с русской. В то же время я чувствую, что между средиземноморскими культурами и Россией гораздо больше сходства, чем принято думать. Связь с эмоцией, с человеческими отношениями, понимание смысла музыки и того, как она связана с нашим общением друг с другом, – всё это нам гораздо ближе, чем центрально‑европейский подход.

На мастер-классе я вновь увидел именно это: глубину чувства, особое внимание к звуку и понимание музыки как части человеческого диалога, а не просто ремесла и техники.


– На своём мастер-классе вы работали с разными студентами. Какая главная задача стоит перед преподавателем, когда к вам приходит уже состоявшийся, технически оснащённый молодой музыкант? Как найти ту самую деталь, которая выведет его исполнение на новый уровень?

– Когда работаешь с музыкантом, который уже очень хорошо подготовлен, мне кажется, сегодня – в 2026 году – отношения должны быть более равными. Безусловно, они строятся на уважении, но уважение не означает дистанцию: можно стоять рядом с человеком, а не перед ним.

Для меня чрезвычайно важно сначала по‑настоящему узнать студента: чего он или она хочет от будущего, как видит себя в нашей профессии, к чему стремится. Когда мы начинаем говорить на одном языке, моя главная задача – помочь этому человеку найти собственный голос. На виолончели твой звук и есть твой голос. Найти уникальный голос личности – единственный реальный путь сделать кого‑то по‑настоящему выдающимся. Технику всегда можно немного улучшить, всегда можно получить больше информации о музыке – и мне очень повезло с учителями, особенно с Наталией Шаховской, поэтому я чувствую глубину в том, что знаю. Но в конечном счёте важнее всего другие вопросы: чего ты хочешь, что тебе нужно и как я могу помочь сделать твой голос – твой художественный «продукт», если угодно, хотя слово звучит немного холодно, – максимально притягательным, чтобы у тебя была своя дорога в профессии?

Если мы только повторяем то, что нам сказали, мы остаёмся на месте. Нам нужно воображение, чтобы создавать новые ресурсы. Я часто говорю: есть два пути – либо ты играешь, опираясь на уже имеющиеся ресурсы, либо пользуешься воображением, чтобы создавать новые. И именно это нам сейчас необходимо, особенно в момент, когда виолончельное искусство стремительно развивается.

У социальных сетей множество проблем, о которых мы, вероятно, ещё яснее будем говорить в будущем, но они и соединяют нас со всем миром. Такого объёма информации просто не существовало, когда я был молодым. Я – «полуцифровой» человек: я застал время до смартфонов и время после них, и это изменило всё. Новые поколения, которые полностью живут в цифровой среде, имеют доступ к колоссальному количеству информации, и это очень ускорило техническое развитие. Поэтому изменилась и наша роль как педагогов. Сейчас мы скорее проводники: помогаем студентам выбирать из этого информационного потока то, чему можно доверять, и понимать – почему. Если мы делаем это хорошо, они могут играть технически намного лучше, чем раньше. Кто‑то утверждает обратное, но, по‑моему, это в основном ностальгия – привычка думать, что раньше было лучше. Я предпочитаю быть оптимистом.

И в этом новом мире, я убеждён, наша профессия концертирующих исполнителей не утратит значения, а, возможно, станет ещё важнее: человеческое общение ценится всё сильнее. Прийти на концерт и провести полтора часа, просто слушая кого‑то, вступая в общение без постоянной перегрузки информацией, – это будет становиться всё более драгоценным опытом.


– Вы учились у выдающихся мастеров: в Мадриде – у Наталии Шаховской, в Берлине – у Эберхарда Фельца и Йенса Петера Майнца. Каждый из них, несомненно, передал вам не только технику, но и определённое мировоззрение. Как сегодня, уже будучи профессором Высшей школы музыки королевы Софии, вы выстраиваете эту преемственность? Что из наследия ваших учителей стараетесь донести до своих студентов в первую очередь?

– Начать я должен с Наталии Николаевны Шаховской, потому что она была для меня фундаментальной фигурой. Мне было 14, я был в Мадриде, когда она меня взяла. Я был самым обычным четырнадцатилетним виолончелистом, она увидела во мне талант и решила вложиться в меня. Она приезжала в Школу королевы Софии раз в месяц, оставалась на неделю, и за это время у меня было по четыре–пять уроков с ней. Потом она уезжала, и до её следующего приезда мы занимались с ассистентом. В таком режиме я учился у неё семь лет.

Большая часть того, что я знаю сегодня, идёт от неё. Но дело не только в технике: она по‑настоящему о нас заботилась. Это было очень ощутимо. Я часто вижу именно это в русской исполнительской школе: у настоящих педагогов есть подлинная включённость. Отношения могут быть жёсткими – в каком‑то смысле это тоже часть прошлого опыта. Они могут быть строгими, даже суровыми, но при этом совершенно ясно, что им ты не безразличен. Я считаю это принципиально важным.

Вербальная коммуникация – это одно, но невербальная – это почти всё. Мы гораздо больше общаемся именно на невербальном уровне. Если ты по‑настоящему отдаёшься работе со студентом, он довольно быстро чувствует, заботитесь вы о нём или нет, – а заботиться нужно. Страсть – единственный способ сделать дело по‑настоящему. Если ты передаёшь информацию с внутренней страстью и в какой‑то степени с такой же страстью относишься к самому человеку, с которым работаешь, работа начинает цвести. Этому я точно научился у неё.

Если говорить более практично, она невероятно много внимания уделяла красоте звука как такового. Сейчас я связываю это с русской культурой, возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, что это верно. Она считала, что ты можешь быть не до конца продвинут во всех технических аспектах, можешь быть не самым быстрым или не играть самые сложные произведения, но у тебя обязательно должен быть прекрасный звук. И я с этим абсолютно согласен: звук – это твой голос, и если твой голос по‑настоящему притягательный и красивый, это уже очень много значит. Можно играть с невероятной скоростью, но если звук не привлекает, в этом нет ничего особенного.

У Эберхарда Фельца я взял другое. Он – один из величайших наставников для струнных квартетов, одна из ключевых фигур в этой сфере в мире. Большую часть жизни он проработал в ГДР, в Восточной Германии. Во многом он очень «по‑русски» устроен. От него я получил колоссальный объём знаний о том, как построена музыка, об архитектуре классического произведения. Наверное, именно он дал мне больше всего в понимании структуры.

От Йенса Петера Майнца я перенял ещё одно принципиальное отношение. Думаю, он сегодня один из самых популярных виолончельных педагогов в мире. От него я научился «стоять рядом» со студентом – не столько находиться перед ним и учить «сверху вниз», сколько становиться рядом и сокращать дистанцию между поколениями. И ещё он научил меня тому, как учиться у самого студента. Конечно, ты даёшь больше, чем получаешь, но, оставаясь в живом контакте с молодыми поколениями, сам остаёшься молодым и активным – и как человек, и как музыкант.

Я преподаю уже 15 лет и уверен, что стал куда лучшим педагогом, лучшим виолончелистом и музыкантом именно благодаря этому взаимодействию.

Если подняться на более философский уровень, то я бы сказал так: все люди, которыми я больше всего восхищаюсь в жизни – и в музыке, и вне музыки, – объединены двумя вещами. У них есть страсть и есть осознанное решение оставаться немного наивными в хорошем смысле. Я считаю, что нужно сознательно выбирать – не до конца взрослеть, сохранять в себе что‑то детское. Жизнь постоянно пытается это сломать, но мы обязаны бороться за то, чтобы часть этой внутренней детскости и невинности сохранить. Все трое моих главных учителей обладали этим качеством, в том числе Шаховская, которая внешне была очень жёсткой женщиной, но при этом хранила эту внутреннюю чистоту.

Наконец, я убеждён, что очень важно вести себя порядочно – и не только по философским соображениям, но и на абсолютно практическом уровне: в долгосрочной перспективе жизнь просто складывается лучше, если ты поступаешь по совести. А это включает в себя заботу о людях вокруг. Думаю, эта установка у меня отчасти от Шаховской, от семьи, от окружения – но, безусловно, и от неё.


– Для нас большая честь, что такой мастер, как вы, участвует в Академии имени А. П. Никитина. Почему для вас лично важен культурный обмен между Испанией и Россией?

– Моя связь с Россией из Испании прежде всего идёт через Наталию Шаховскую и годы учёбы у неё в Мадриде. Когда в 1991 году была основана Школа музыки королевы Софии, она начинала с трёх крупных фигур: Захара Брона из Новосибирска, Дмитрия Башкирова – по происхождению грузина, но по сути совершенно русского музыканта, – и Ивана Монигетти, швейцарско‑российского виолончелиста.

Основательница школы хотела привезти в Мадрид ту систему музыкального образования, которая существовала здесь, в России и в бывшем Советском Союзе. Это очень богатая и невероятно щедрая женщина, которая заметила, что испанские музыканты не особенно продвигались на международных конкурсах. Тогда она пригласила этих педагогов в Мадрид и создала школу, которая за 35 лет своего существования полностью изменила музыкальный ландшафт Испании.

Сейчас там уже смешение традиций – немецкое влияние, русское влияние. Захар Брон до сих пор преподаёт, хотя он уже очень возрастной. Дмитрия Башкирова несколько лет назад не стало, и теперь там работает Станислав Юденич – ещё один музыкант русской школы, который преподаёт в США и в Испании.

Поэтому я чувствую, что получил от России очень много – и напрямую, и опосредованно. И это одна из причин, почему я с радостью приезжаю сюда: в каком‑то смысле, чтобы вернуть хотя бы часть того, что мне было дано.


– Что вы советуете вашим студентам в моменты творческого кризиса или перед важным выступлением?

– Мне кажется, в обоих случаях – и в творческом кризисе, который довольно часто случается, и перед выходом на сцену, когда почти неизбежно начинаешь сомневаться, вправе ли вообще именно ты сейчас выходить и играть, – мотивация, по сути, одна и та же.

Я стараюсь делиться со студентами тем, что говорю самому себе. Прежде всего: да, мы, безусловно, любим музыку, но в нашем деле неизбежно присутствует и элемент эго – потому что мы хотим выступать. Об этом не стоит забывать. Если бы всё сводилось только к любви к музыке, можно было бы просто слушать замечательные записи или ходить на великие концерты, и этого было бы достаточно. Но есть ещё нечто, связанное с тем, что именно ты извлекаешь звук, именно ты оказываешься в центре внимания. Это может быть прекрасно – если правильно это понимать; это может приносить глубокое внутреннее удовлетворение.

Поэтому перед концертом я должен напомнить себе: я действительно этого хочу. Конечно, я знаю, что множество других людей сыграли бы эту музыку замечательно. И я, разумеется, знаю, что я не идеален – никто не идеален. Но я хочу чем‑то поделиться. Если я выхожу на сцену с внутренним обязательством перед произведением, с мыслью: «Я хочу рассказать эту историю, потому что считаю её необыкновенной, и хочу рассказать её сам», – тогда становится гораздо легче.

Я также напоминаю себе, что мы «играем» музыку. Это классическая музыка, она может быть возвышенной, выходить за рамки повседневности, но при этом мы всё равно просто играем на деревянном инструменте. Да, бывают моменты подлинного духовного переживания, и здесь, в России, я особенно чувствую, что люди слушают глубже, более внутренне вовлечённо, чем в Испании, – благодаря вашему культурному опыту. Но всё‑таки это ещё и ремесло, и в каком‑то смысле не такая уж это страшная вещь. Когда начинаешь думать об этом так, путь становится легче.

В моменты же настоящего кризиса, мне кажется, главное – восстановить связь с тем, почему ты вообще этим занялся, и принять, что сомнение – естественная часть процесса.


– О чём, на ваш взгляд, важнее всего говорить с молодыми музыкантами сегодня – о технике, о карьере или о философии музыки?

– Если смотреть прагматично – не с позиции интеллектуальных игр или претенциозности, – то, на мой взгляд, важнее всего говорить о философии жизни и философии музыки. Именно это придаёт глубину нашей технике и всем практическим аспектам.

Поэтому я много говорю именно о самой музыке и о нашем пути в музыке. Думаю, это помогает не относиться к технике слишком серьёзно. Если вы играете, думая только о технике, то и слушатель будет думать только о технике: будет ждать, когда вы ошибётесь, или внутренне спорить с вами, «правильно» ли вы сыграли тот или иной пассаж. Если вы пытаетесь выйти за рамки этого, большинство слушателей не будут слушать таким образом; может быть, так будет слушать другой виолончелист, но не обычная публика.

Вообще я довольно оптимистично смотрю на нашу профессию сегодня, потому что, как мне кажется, людям всё больше нужна подлинная человеческая связь, а музыка – одна из самых сильных форм такого взаимодействия.


– Вы активно концертируете. Как вам удаётся совмещать плотный гастрольный график с постоянной работой в элитной консерватории? Учит ли преподавание чему‑то вашему собственному исполнительскому искусству?

– Совмещать это совсем не просто. В частности, поэтому сейчас я в отпуске из государственной системы. В Школе королевы Софии намного больше гибкости, там мы можем подстраиваться друг под друга со студентами и находить решения. Например, сразу после этого интервью я выйду на онлайн‑связь со студентом, у которого скоро важное выступление, и мы позанимаемся – такая форма работы возможна.

При этом я чувствую, что, приезжая сюда или, скажем, несколько недель назад в Чили, я сам очень много приобретаю – вижу, как люди думают и чувствуют в разных странах. Совмещать непросто, но, думаю, именно благодаря этому опыту я становлюсь лучшим педагогом для своих испанских студентов.

Преподавание колоссально влияет на мою собственную игру. Сейчас у меня в Мадриде есть несколько исключительно одарённых студентов. Самые молодые из них очень честны со мной. Иногда они говорят, что для них моя игра местами звучит чуть «простовато». Моё поколение никогда бы так мне не сказало. Но я ценю такую откровенность и теперь понимаю, что они имеют в виду.

Они тоже имеют свои границы, но их границы находятся намного дальше. И интересно проверять, где же эта граница на самом деле. Это бросает вызов, но в этом есть своя красота. Это привилегия – быть так близко к молодому поколению, которое достаточно открыто, чтобы говорить тебе, как они слышат музыку, и тем самым помогать тебе самому. Эта межпоколенческая связь очень часто теряется – и с младшими, и со старшими. А если нам удаётся сохранить контакт в обе стороны, мы можем бесконечно многому учиться.


– Вы приехали в Москву в конце марта. Удалось ли вам увидеть город или попробовать что‑то особенное?

– Я в Москве уже в четвёртый раз, но впервые – в этой академии. В прошлые приезды я немного гулял по городу, смотрел достопримечательности. В этот раз у меня тоже есть небольшая программа: встречусь с другом, мы сходим на Красную площадь, он отведёт меня в музей, потом я послушаю некоторых его студентов. В общем, я стараюсь каждый раз хотя бы чуть‑чуть увидеть город и очень надеюсь бывать здесь чаще.


– Есть ли у вас традиция или ритуал, который вы соблюдаете перед выходом на сцену или перед началом мастер-класса?

– Перед выходом мне важно побыть немного одному. Именно это мы сегодня во многом теряем – время на себя. Те самые минуты, когда ты сидишь с чашкой кофе в тишине, и время как будто чуть замедляется. Перед концертом или мастер‑классом мне нужно найти такое пространство и спросить себя: зачем я это делаю? Почему хочу играть? Как мне обходиться с тревогой и с внешней оценкой, которая повсюду? Мне кажется, со временем у меня это получается всё лучше.

Кризисы бывают у всех, мир может быть довольно жёстким. Но если чуть отстраниться и вернуться к простым, почти «детским» вещам, это помогает. Например, иногда, когда я играю, я представляю, что выступаю перед своим младшим братом, когда ему было восемь-девять лет, и что я ему что‑то объясняю. В этом есть что‑то совершенно чистое, без «паразитов» – никто тебя не оценивает и не ждёт, что ты его поразишь. Ты просто дышишь и играешь. Мне это состояние очень нужно.

Когда я играю с другими музыкантами, я всегда повторяю – может, это звучит чуть назидательно, – что главное сейчас – доверие: к себе и друг к другу. Если ты доверяешь партнёру и чувствуешь, что он доверяет тебе, появляется общая опора и музыка начинает звучать – это намного важнее, чем «идеальная» точность.

Я не так часто выступаю совсем один, но иногда играю сольные программы с Бахом. Это очень сложно: ты один на сцене, и все внимание направлено только на тебя. Но всё равно я думаю, что в итоге не так важно, играешь ли ты соло или камерную музыку. Суть одна: ты устанавливаешь живой контакт с людьми в зале и, если рядом есть партнёры, ещё и с ними. Ради этого, собственно, всё и делается.


– Что бы вы посоветовали молодым виолончелистам, которые сейчас в Москве только начинают свой профессиональный путь? Что бы вы хотели знать, когда сами были студентом?

– Я бы сказал так: наберитесь терпения. И не замыкайтесь только на виолончели. Узнавайте больше о музыке в целом, хотя бы немного – об истории искусства, чтобы понимать контекст того, чем вы занимаетесь.

Ну и, конечно, много работайте. Наша профессия требует колоссального труда, особенно в самом начале. Приходится вырабатывать дисциплину, которая вообще‑то неестественна для такого юного возраста. И параллельно нужно расти как личность. Для этого важны нормальное общее образование и какое‑то время, которое принадлежит только вам.

То есть: работать нужно много, но важно помнить, что работа – это тоже игра. По‑английски мы «играем» на виолончели, и это слово очень точное: в нём есть удовольствие. Мне кажется, идеальная формула – и для студентов, и для педагогов – это серьёзная работа, в которой всё равно остаётся элемент игры.

Мне невероятно повезло с первым педагогом. Мои родители не музыканты, сами не знали, как нужно правильно действовать, и просто отвели меня в маленькую местную школу. И случайно там оказался замечательный учитель. Я начал заниматься в семь лет – сейчас многие начинают раньше, – и вот эта первая встреча с человеком, который по‑настоящему предан своему делу и мудро к нему относится, была, наверное, решающей. Для молодого виолончелиста первый педагог играет колоссальную роль.

Ещё, на мой взгляд, мы часто переоцениваем «талант». С талантливыми детьми задача в том, чтобы навести порядок, чуть успокоить амбиции и направить их в нужное русло. Это, по сути, не самое сложное. С менее талантливыми – а мы могли бы долго обсуждать, что вообще такое талант, – работа может быть труднее, но иногда именно она приносит больше удовлетворения: нужно объяснять больше, помогать им искать свой путь. Кто‑то из них станет отличным педагогом, кто‑то – прекрасным организатором музыкальных проектов, будет служить музыке и обществу по‑другому. И это не менее ценно.


– И в завершение: над какими проектами вы работаете сейчас? Есть ли у вас ближайшие планы – записи, гастроли, образовательные инициативы?

– Скоро выйдет новый диск – запись моего фортепианного трио. После этого у нас серия трио‑концертов и несколько дуэтных программ с фортепиано.

В мае я буду играть три сюиты Баха – это когда я совсем один на сцене, и, как я уже говорил, в психологическом смысле это, пожалуй, самое сложное испытание.

Что касается педагогики, я сейчас работаю с очень интересными людьми и считаю, что мне с этим здорово повезло. Мне, правда, нравится моя работа, и я надеюсь продолжать учиться и расти, в том числе за счёт поездок в разные страны, – как вот сейчас, когда я здесь, в Москве.

---

Беседовала Татьяна Гончарова
Фото предоставлено героем публикации