Широкий взгляд

Лидеры Европейского союза (ЕС) не смогли согласовать на саммите бюджет на 2028–2034 годы объёмом €1,76 трлн. Германия и ряд других стран настаивают на экономии, но расходы растут: деньги нужны на перевооружение, инфраструктуру и помощь фермерам. Дорогая энергия тем временем бьёт по бизнесу и кошелькам европейцев. С какими проблемами Евросоюз справляется, а какие пока откладывает? Зачем ему новые участники и кого готовы принять первым? Об этом в интервью «Евразии сегодня» рассказал директор Центра европейской информации, эксперт по европейскому праву Николай Топорнин.

---

— Страны ЕС пока не могут договориться о бюджете на следующие семь лет. В чём главные разногласия и на решение каких проблем Брюсселю сейчас больше всего нужны деньги?

— Сейчас лишних денег в ЕС нет. У союза есть годовой бюджет, но горизонт планирования — семь лет. Сейчас готовят новый семилетний финансовый план с 2028 года, и ряд государств, включая Германию, предлагает сократить его расходную часть. Речь идёт о сотнях миллиардов евро. Бюджет ЕС не может быть дефицитным: доходы должны соответствовать расходам. Если страны будут меньше в него перечислять, возможностей для общих проектов тоже станет меньше. Это помощь фермерам, инфраструктура, решение миграционных проблем. Одновременно нужны средства на усиление внешних границ, перевооружение Европы, создание новых вооружений, особенно беспилотных систем. Всё это требует денег. Поэтому от будущих участников хотят, чтобы они сами вышли хотя бы на определённый экономический уровень. Например, чтобы Албания была сравнима с Румынией и Болгарией — одними из самых бедных стран ЕС по уровню доходов. Тогда и помощь, которую придётся ей оказывать, будет меньше.


— Может быть, тогда отложить расширение до лучших времён? Что Евросоюз получит от новых участников?

— Ни Албания, ни Черногория с точки зрения экономического потенциала особой прибавки не дадут. В случае Албании Евросоюзу, наоборот, придётся вкладывать средства, чтобы подтянуть её экономику. Но приём новых членов — это расширение зоны влияния. На Балканах остаются болевые точки: Косово, Босния и Герцеговина, Северная Македония. Много межнациональных и политических проблем. Сербия не признаёт Косово, а Албания имеет на него серьёзное влияние. Косовары — те же албанцы, и их старшие братья в Тиране могут на них воздействовать. Брюссель стремится к тому, чтобы практически вся Балканская, Южная, Центральная и Восточная Европа входила в его зону влияния и ответственности. Малые страны готовят к вступлению, чтобы, как там говорят, не оставалось островков нестабильности.


— Кто ближе всего к вступлению?

— Черногория. Она уже на финальной стадии подготовки. Присоединение, мне кажется, вопрос времени. Думаю, в 2028–2029 годах может начаться ратификация её вступления. Это небольшая страна, которая не станет серьезной нагрузкой для Евросоюза. Она уже использует евро: Черногория сама пошла на это, чтобы стабилизировать финансовую систему. Но для вступления необходимо согласие всех 27 стран-членов. Насколько я знаю, сейчас претензий к Черногории они не выдвигают. Это важно, потому что соседи обычно очень зорко следят друг за другом. Например, у Хорватии есть вопросы к Сербии, и, прежде чем вступать, Белграду придется добиться снятия этих возражений.


— Албании мешает коррупция. Евросоюз ждёт, что она полностью с ней справится?

— Полностью изжить коррупцию можно разве что взмахом волшебной палочки. Румыния и Болгария давно состоят в ЕС, но там она до сих пор есть. Евросоюзу важно, чтобы существовал механизм, который работает автономно и независимо. Возникает коррупционный очаг — механизм включается и решает проблему на месте, без привлечения сил извне. Вот этого ждут от Албании. Премьер-министр Эди Рама обещал приложить все усилия, чтобы к 2030 году устранить последние препятствия. В том числе провести реорганизацию антикоррупционных структур, сделать их эффективнее. Тогда Албания сможет рассчитывать на рассмотрение заявки и начало ратификации вступления.


— Почему Сербия отстала от Черногории? Главная причина — отношения с Россией?

— Для ЕС это один из болезненных вопросов. У Сербии особые отношения с Россией, и она пока не собирается их пересматривать. Белград взаимодействует и с Москвой, и с Евросоюзом — сидит на двух стульях. Брюсселю это не нравится. Сербия не присоединилась к антироссийским санкциям, и это очень важный момент. Раньше заявки Сербии и Черногории рассматривали вместе: это близкие страны, предполагалось, что они будут вместе вступать. Но Сербия не отказывается от своих позиций ни по России, ни по Косово. Поэтому она становится в другую очередь, её вступление откладывается.


— А как можно оценить перспективы Украины и Молдавии?


— Они находятся в самом начале пути. Переговорный процесс только стартовал, а проблем много. Например, у Венгрии есть претензии по положению национальных меньшинств, в частности закарпатских венгров. Эти вопросы тоже приходится решать. У Молдавии свои болевые точки: Приднестровье, вопрос о том, как в целом урегулировать ситуацию с Тирасполем. Там хотят для себя особого статуса. Молдавии помогает Румыния, продвигает её интересы. Обсуждается и другой вариант — присоединение к Румынии, если прямые переговоры с ЕС зайдут в тупик. Но и здесь быстрой перспективы нет, многое ещё нужно сделать. Если говорить о Грузии, её процесс вступления сейчас вообще заморожен из-за претензий к реформам и отношению грузинского руководства к оппозиции. Так что все три страны пока далеки от самого этапа приёма в ЕС.


— Премьер-министр Великобритании Энди Бёрнем допустил возможность пересмотра итогов «Брексита» и возвращения страны к обсуждению отношений с Европейским союзом. Как на это смотрят в ЕС?

— Большие европейские страны позитивно относятся к возможному возвращению Британии. Это сильная экономика, хорошая валюта. Для Евросоюза такое возвращение стало бы значительным усилением и в политике, и в экономике. Но вступить обратно будет непросто. ЕС должен получить уверенность, что через пять лет британская позиция снова не изменится. Если к власти придёт партия Найджела Фараджа или возродятся консерваторы с антиевропейскими настроениями, где гарантия, что всё не вернется обратно? Поэтому, если британское правительство действительно поставит такую задачу, начнутся консультации и сложный переговорный процесс. Многое будет зависеть от того, насколько серьезно этот вопрос рассматривают в самой Британии.


— Получается, Евросоюз сохраняет привлекательность для соседей. Тогда насколько оправданы разговоры о его глубоком кризисе?

— Говорить, что ЕС находится в каком-то глубоком кризисе, неправильно. Есть кризисные явления в экономике, замедление развития. Но экономика Евросоюза остается мощной, достаточно сильной и эффективной. Другое дело, что даже такая экономика не может не реагировать на дорогие энергоносители. Из-за ситуации вокруг Ирана и Ормузского пролива серьезно подорожали нефтепродукты. Когда предприятия покупают энергию по высоким ценам, это входит в себестоимость продукции. Она тоже дорожает. Есть и внутренние проблемы. Во Франции школьники протестуют против властей, происходят серьезные стычки с полицией. Соседнюю Бельгию тоже захлестнули протесты. При этом образование не относится к компетенции ЕС, но политический отклик такие события, конечно, вызывают.


— Как экономические трудности отражаются на обычном европейце?

— Через цены и кредиты. Когда ускоряется инфляция, реагирует Европейский центральный банк. Повышение ключевой ставки увеличивает стоимость кредитов. Для европейцев это чувствительно, потому что они в повседневной жизни очень активно пользуются заёмными деньгами. Есть такая традиция — жить в кредит. Даже если он дорожает ненамного, платить за него придётся больше.
То, что нам может показаться укусом комара, в Европе имеет значение. Поэтому энергетические проблемы сказываются и на бизнесе, и на простых людях.


— Рассчитывать на помощь США в этой ситуации Брюссель может?

— С Трампом у них не получается наладить нормальный конструктивный диалог. Отношения неровные. В вопросах России их подходы тоже расходятся: ЕС закручивает гайки, а Трамп может идти на сотрудничество с Москвой. Для европейцев это политически болезненно. Поэтому они внимательно следят за выборами в Конгресс США. Надеются, что демократы смогут получить большинство в Палате представителей. Демократы изначально выступают за диалог с Европой, и такое большинство могло бы блокировать некоторые инициативы Трампа, которые в ЕС считают антиевропейскими.


— С Китаем отношения складываются проще? Или дешёвые китайские автомобили для Европы не меньшая проблема?


— Для европейской автомобильной промышленности это очень важный вопрос. Китайские электромобили и гибриды стали неплохого качества, а стоят значительно дешевле европейских, в частности немецких. Нельзя сказать, что европейские машины хуже. Они могут быть даже лучше китайских. Но когда разница в цене составляет 30–40 %, даже немцы начинают голосовать кошельком. Экономия никому не повредит. Поэтому ЕС приходится договариваться с Китаем об ограничении поставок. Иначе для собственной автомобильной промышленности последствия могут быть очень серьёзными. В отношениях с Китаем им удалось добиться какой-то ровности, здесь ситуация управляется.


— Когда ЕС сталкивается с трудностями, виноватой часто объявляют евробюрократию. Она действительно мешает развитию?

— На этот вопрос нельзя ответить однозначно. С одной стороны, претензии понятны: чиновников много, на них тратятся огромные деньги, а насколько эффективно — не всегда ясно. Число сотрудников и структур действительно растёт. С другой стороны, сами европейские чиновники говорят: мы отвечаем за общий рынок и политическое пространство 27 разных стран. У каждой свои проблемы. Как небольшое число людей обеспечит бесперебойную работу всех институтов? Кто готовит инструкции, директивы ЕС, регламенты? Эти же люди. Это огромная работа, которая обеспечивает единство правового пространства. Если их сократить, кто будет её делать? Одни требуют уменьшить аппарат, а те, кто работает внутри, говорят, что едва справляются и нужны дополнительные средства. Где золотая середина — вопрос, на который никто не может дать окончательного ответа.


— А как оценивают работу этих чиновников? Что они должны предъявить за потраченные на них деньги?

— Не надо думать, что они там получили контракт и могут сидеть, ничего не делать. Если посмотреть изнутри, там огромное количество отчётов. Чиновник должен регулярно показывать, что позитивного и рационального он сделал, какие действия совершил, за которые не жалко потраченных денег. Такой бизнесовый подход, KPI. Даже постоянный гражданский служащий на зарплате обязан отчитываться. С них жёстко спрашивают, поэтому евробюрократы крутятся, вертятся и вынуждены что-то делать. Новые должности тоже не открывают бесконтрольно. Каждый раз смотрят на необходимость, эффективность, деньги. Понимают, что бюджет не резиновый.


— Если всё это необходимо, за счёт чего тогда сокращать расходы?

— Пока страны-члены ставят вопрос так: мы хотим меньше перечислять в общий бюджет, а внутри сами решайте, как распределять средства. Где-то сократить экологические программы, где-то миграционные, таможенные или военные расходы. Для национальных правительств важно, чтобы общая сумма их взносов уменьшилась. Поэтому я не думаю, что всё сведётся к требованию огульно сократить чиновников. Здесь должен быть баланс, и он всё время меняется. Когда экономическая ситуация хорошая, на аппарат смотрят сквозь пальцы: ладно, пусть работают. Когда появляются кризисные явления, сразу возникают вопросы: куда идут наши деньги, что делают эти бюрократы, давайте их сокращать. Без них не обойтись. Вопрос в том, сколько их должно быть и какие деньги на них тратить. Его будут задавать любому составу Еврокомиссии и любому созыву Европарламента.

---

Беседовала Алёна Казакова
Фото предоставлено героем публикации