Греческая Республика

Дэвид Статтард – писатель, лектор, театральный режиссёр и член лондонского колледжа Гуденаф. В своей новой книге «Высокомерие: Перикл, Парфенон и рождение Афин» он показывает, как искусство, политика и религиозные обряды сплелись воедино, заново формируя облик города на пике его славы. В интервью издательству Harvard University Press автор размышляет о том, что стояло за этим удивительным перерождением.

---

– Как родился замысел книги? Была какая-то загадка, связанная с Периклом, Парфеноном или Афинами V века, которая изначально подтолкнула вас к мысли: «Это обязательно должно стать книгой»?

– Я помню почти точную дату – начало ноября 1981 года, сорок пять лет назад. Тогда я побывал в Британском музее, и меня буквально заворожила сцена с богами на фризе Парфенона. Мне ужасно захотелось понять, почему они стоят именно в таком порядке и в таких позах. Чем глубже я копал, тем загадка становилась сложнее, но и увлекательнее. Это заставило меня по-новому взглянуть не только на сам Парфенон, но и на всё, что происходило до и после его строительства. Так что к моменту, когда я сел писать «Высокомерие», в голове уже роилась куча идей. Главное было распутать каждую нить так, чтобы она имела свой смысл, но при этом вплеталась в общую картину. Во введении я сравниваю эту работу с фугой: отдельные голоса могут звучать громче, но все они должны слиться в единое гармоничное целое.


– Вы не только учёный, но и известный режиссёр и интерпретатор греческой драмы, а ещё много путешествовали по Средиземноморью. Как работа над древними пьесами и личные поездки изменили ваше восприятие афинской географии, ритуалов и повествовательных традиций?

– Для меня античная история всегда была историей людей и мест. Иногда понять, почему событие произошло именно так, можно только прочувствовав географию. В Афинах, например, по-настоящему ощутить, как Акрополь возвышается над городом – его обрывы, пещеры, связь с другими достопримечательностями, – можно, только побывав там. То же самое касается Спарты, Сард или полей Марафона и Платей. Конечно, за две с половиной тысячи лет многое изменилось, но многое осталось, и увидеть это своими глазами, прочувствовать физически – просто необходимо.

Греческая драма говорит с нами сквозь века. Трагедии вроде «Царя Эдипа» или «Троянок» и комедии вроде «Облаков» – это не просто великие пьесы. Они открывают нам, что волновало их первых зрителей: кто виноват в страшной эпидемии, поразившей Афины в начале 420-х годов, каковы последствия порабощения побеждённого города или какие культурные войны разгорелись между поколениями, когда новые идеи привели к тому, что молодёжь стала думать иначе, чем родители. Но, что важнее, эти пьесы напоминают: несмотря на технический прогресс, люди сегодня ничуть не изменились – у нас те же надежды, страхи и комплексы. Эпоха Перикла не была золотым веком – она была такой же хаотичной, непредсказуемой и зависимой от капризов властных эгоистов, как и наш мир. Только поняв это, мы поймём не только что произошло, но и почему, и как это воспринимали современники, – и весь этот увлекательный процесс открытий.

Один из самых пронзительных античных текстов для меня – надгробная надпись некой госпожи по имени Амфарета, умершей, возможно, от чумы в Афинах в начале 420-х годов. Там сказано: «Держу на руках прекрасного внука, дочери сына. Когда мы оба жили и видели солнце, я держала его на руках. Теперь же я мертва, и он мёртв, и я по-прежнему держу его». Такие строки напоминают: мы имеем дело с живыми людьми, и мы обязаны перед ними пытаться писать историю, которая отражает эту реальность.


– В книге переплетаются искусство, архитектура, политика, философия и личные взаимоотношения. Что проступает на свет, когда вы соединяете все эти нити, и как это помогает читателю увидеть классические Афины не как «вечный мрамор», а как живой, полный противоречий город?

– Вспомните притчу о слепцах и слоне. Каждый трогает что-то одно и думает: хобот – это змея, бивень – копьё, ухо – веер. Так и с историей. Чтобы понять этого «слона» по имени Древние Афины, нужно использовать все возможные источники. Ещё Фукидид в V веке до н. э. писал, что если бы потомки судили о могуществе афинян только по их мраморным храмам, они бы решили, что Афины были вдвое сильнее, чем на самом деле. К Фукидиду, конечно, надо относиться критически, но его тексты – это окно в мир реальных людей с их амбициями и обидами. Чем больше свидетельств вы привлекаете, чем тщательнее их проверяете и сопоставляете, тем объёмнее и осмысленнее становится картина. В итоге вы начинаете отделять правду от мифов о величии, которые афиняне сами о себе создали. Судить не мне, но я надеялся снять вековой лак и показать Афины такими, какие они были на самом деле – городом парадоксов: процветающим и бурлящим, но построенным на неравенстве; с демократией в центре империи; маяком просвещения, пронизанным суевериями.


– В книге вы утверждаете, что изображение афинянами самих себя как почти божественных существ уже в их время воспринималось как высокомерие. Каковы были реальные последствия этого высокомерия и как оно привело к строительству второго храма для Афины?

– Скульптуры храмов второй половины V века до н. э. постепенно стирают грань между людьми, богами и героями – детьми богов, которые за подвиги удостаивались божеских почестей. Гармодий и Аристогитон, убившие тирана в конце VI века, были приравнены к герою Тесею. А на фризе Парфенона процессия афинян завершается появлением богов в обстановке, которая на других рельефах этого же храма явно принадлежит божественному миру. Это вызывало споры, как и рационалистические взгляды самого Перикла и его круга – ведь именно он стоял за заказом Парфенона. И когда чума и голод обрушились на Афины, а затем землетрясения повредили Парфенон и повалили статуи, многие традиционалисты усмотрели в этом гнев богов. Они обратились к Дельфийскому оракулу, и тот, видимо, велел построить на Акрополе новый храм Афине. Парфенон с его огромной статуей Афины из золота и слоновой кости был гимном богатству и могуществу Афин. Новый храм, который мы теперь называем Эрехтейон, был построен специально для хранения древней деревянной статуи богини из оливкового дерева и должен был стать новым духовным центром. Чума вскоре отступила, дела пошли лучше – но ненадолго. Ослабленный распрями и бедствиями, город снова погрузился в скандалы и раздоры, которые в итоге привели его к поражению.


– Вы переосмысливаете «золотой век» Афин как период ожесточённых культурных войн. Оглядываясь на сегодняшние споры об идентичности, демократии и общественных памятниках, что, по-вашему, читатели могли бы вынести из афинского опыта?

– Читатели сделают свои выводы, но картина уверенного в себе общества, раздираемого культурными войнами, выглядит до боли знакомо. В ключевые моменты развития все общества переживают переходные состояния, когда старые устои ставятся под сомнение, а новые ценности объявляются последним словом моды. Проблема, постигшая Афины и угрожающая нам, возникает, когда те, кто на передовой этой революции, либо становятся слишком радикальными, либо торопятся так, что отталкивают остальных – а часто и то, и другое вместе – и тогда наступает опасная нестабильность.


– В книге вы уделяете огромное значение месту. Был ли у вас один визит – на Акрополь, в святилище, на поле битвы или даже к малоизвестному месту, – который принципиально изменил ваше понимание афинского искусства, ритуала или верований?

– Работая над книгой, я побывал на Акрополе и встретился с Василией Манидаки из службы реставрации. Она провела меня в обычно закрытое для публики место – в Дом аррефор и к началу расщелины, которая прорезает скалу сверху донизу. Я уже знал, что эта расщелина играет ключевую роль в одном из центральных сюжетов книги, связанном с ритуалом аррефор – двух девочек предпубертатного возраста, которые проносили «невыразимые предметы» по деревянной лестнице через эту расщелину в пещеру у подножия утёса, затем посвящали в соседнем Саду Афродиты, забирали взамен другие и возвращались на Акрополь. Но когда я воочию увидел вход в расщелину и её расположение относительно других ключевых мест – Парфенона, Эрехтейона и священной оливковой ветви Афины, – я гораздо яснее осознал её значение. В тот момент все нити книги сошлись, и я острее прежнего почувствовал, что иду правильным путём.

Позвольте добавить ещё одно место. Это храм Артемиды Агротеры – небольшое святилище, которое в классическую эпоху находилось за городскими стенами Афин, над рекой Илисс, описанной Платоном как сельская идиллия. Сегодня его руины, покрытые граффити и заброшенные, лежат вдоль оживлённой дороги, но с потрясающим видом на Акрополь. Стоя там, я задумался о приоритетах. Афиняне ежегодно приносили здесь в жертву пятьдесят коз в благодарность за победу при Марафоне – победу, вошедшую в историю как поворотный момент. Однако сегодня, посетив это место, вспоминаешь Шелли: «Взгляните на мои деяния, о могучие, и отчайтесь».


– Как вы думаете, почему Парфенон и его скульптуры до сих пор так сильно притягивают и учёных, и широкую публику? Что, по-вашему, книга «Высокомерие» может добавить к продолжающемуся разговору об этих памятниках?

– Сегодня Парфенон – визуальный символ Греции, древней и современной. В его силуэте есть что-то вдохновляющее, даже если этот силуэт был тщательно отретуширован, чтобы приобрести нынешний вид. Традиционное представление о золотом веке Афин будоражит воображение, а то, что мы считаем греческими ценностями – демократия и олимпийский дух, – продолжает влиять на мир и поныне. И всё это переплетается с тем самым культовым силуэтом. Неудивительно, что он так манит любителей селфи. А добавьте сюда вопрос о реституции – призывы вернуть скульптуры, вывезенные в начале XIX века, чтобы они экспонировались в великолепном Музее Акрополя, – и вы получите минное поле из политики, этики, рациональных доводов и горячих эмоций. В книге я сознательно не занимаю ничью сторону – это выходит за рамки, а последствия слишком серьёзные. Но я надеюсь, что моя работа поможет осмыслить реальное послание, которое несли само здание и его скульптуры: это была проекция афинской исключительности и прославление империи, а вовсе не постпросвещенческое восхищение человечеством. Парфенон и его изваяния – произведения феноменального мастерства, но по-настоящему оценить их можно только в полном контексте.


– Было ли в процессе работы над «Высокомерием» какое-либо открытие, которое вас удивило или вдохновило?

– Таких открытий было много, и чаще всего удивительным оказывалось то, как они подтверждали мою общую концепцию. Были мелкие детали: например, я понял, что расположение одной из групп богов на фризе Парфенона зеркально соответствовало дням месяца, в которые им особенно поклонялись. Это крошечная подробность, не центральная для моего аргумента, и нам сегодня она кажется тёмной, но для любого афинянина, видевшего фриз, она была очевидна. Потом, когда я писал о первом сражении афинской демократии, я проследил маршрут войска, чтобы попытаться точно определить место битвы, – и мой палец указал на место под названием Харма, что по-гречески «колесница». И вполне возможно, что именно поэтому в честь победы афиняне установили статую… колесницы. И ещё был момент, когда я прочитал в недавней книге о землетрясениях, повредивших Парфенон, и это, по крайней мере, на мой взгляд, подтвердило мою гипотезу. И момент, когда я осознал, что центральная кульминационная сцена фриза отражает не один ритуал, а два… Впереди, без сомнения, новые открытия. Такова радость исследования такой богатой темы, как Афины и Парфенон. «Высокомерие» всегда будет лишь этапом в этом процессе, но я надеюсь, что оно подарит читателям не меньше вдохновения, чем я получил при его написании.

---

Перевод Юлии Рождественской
Иллюстрация: «Евразия сегодня», Leonardo.ai