Швейцарская Конфедерация

Роль мифосимволического комплекса в формировании национальной идентичности, значение истории, мифов и символов в процессе строительства нации на примере Швейцарской Конфедерации – многосоставного общества с четко выраженной национальной идентичностью – анализирует ассистент кафедры политологии Казанского федерального университета Ярослав Кузнецов в статье для журнала политической философии и социологии политики «Полития. Анализ. Хроника. Прогноз».

---

Вопрос о сущности нации как социально-политического явления относится к числу наиболее дискуссионных в политической науке. О многогранности этого феномена свидетельствует уже само наличие нескольких концептуальных подходов, которые по-разному трактуют происхождение нации и выделяют разные ее черты.

Так, примордиалистский подход фокусирует внимание на «принуждающих», или «вынуждающих» (coercive), моментах, имеющих ключевое значение для конкретной социальной общности. В качестве таковых рассматриваются в первую очередь кровное родство и место проживания. Выделение «примордиальных» черт позволяет описывать организованные человеческие сообщества, которым присуща «глубоко укорененная принадлежность». Одним из видов подобных сообществ является нация, понимание которой, по мнению примордиалистов, должно строиться вокруг общности происхождения. Последняя может включать в себя значительное число антропологических, языковых, территориальных или культурных маркеров, дающих возможность четко обозначить ту или иную нацию и ее идентичность. С точки зрения примордиалистского подхода, национальная (этническая) идентичность носит «жесткий» (fixed) характер, будучи закреплена за каждым конкретным индивидом как неотъемлемая и врожденная. В силу этого обстоятельства нация предстает чем-то давно устоявшимся и четко определенным, возникшим естественным путем в процессе развития общества.

Модернистский, или конструктивистский, подход, напротив, видит в нации и национализме относительно недавние феномены. Согласно этому подходу, нация есть социальный конструкт, порожденный миром Модерна. Так, Эрнест Геллнер связывал появление конструкта нации со становлением культуры индустриального общества с присущим ей высоким уровнем грамотности и гражданского самосознания. «Национализм, — утверждал он, — это не пробуждение национального самосознания: он изобретает нации там, где их не существует, но он нуждается в ранее существовавших отличительных признаках, даже если они... исключительно негативны». Если в примордиализме национальная идентичность трактуется как нечто постоянное и неизменное, то в глазах модернистов идентичности в любом обществе зависят от социального и политического контекста, то есть являются достаточно «гибкими» (fluid). Зависимость национальной идентичности от внешних условий и меняющихся интересов сообщества лишает данную категорию четких и постоянных социальных границ, которые приписывает ей примордиализм. Отрицая объективную природу нации, конструктивистский подход уделяет главное внимание деятельности отдельных социальных групп (интеллигенции, политической и экономической элит), которые рассматриваются в качестве ключевых акторов процесса нациестроительства.

И примордиализм, и конструктивизм предлагают свои объяснения возникновения нации как социально-политического феномена и обозначают ее основополагающие элементы. Однако ни там, ни там не уделяется достаточно внимания вопросу о распространении и поддержании национальной идентичности в обществе. В связи с этим имеет смысл обратиться к третьему — этносимволистскому — подходу, который делает акцент на факторах, обусловливающих устойчивость наций во времени.


Этносимволистский подход к формированию нации

Еще в 1980-е годы у конструктивистского подхода появилось множество критиков, в среде которых и родилась концепция этносимволизма. Согласно этой концепции, современным нациям исторически предшествовали этнокультурные сообщества, которые и заложили фундамент национальной идентичности. В противовес конструктивистам, сужающим историю наций до двух-трех последних столетий, этносимволисты настаивают, что «жизненно важным этапом в процессах формирования наций было появление на заре истории человечества этнических сообществ в различных частях мира».
 

Катализаторами нациестроительства в этносимволизме выступают процессы символизации и культивирования в обществе определенного воображаемого общего прошлого. Соглашаясь с идеей о конструируемом характере национальной идентичности, этносимволисты указывают на необходимость существования разделяемой общностью системы устоявшихся символов и культурных элементов, на которых и базируется коллективная идентичность. Эта система должна включать в себя воспоминания об общем прошлом и представления об общей судьбе — так называемые мифомоторы (mythomoteurs), то есть конститутивные мифы, придающие группе ощущение цели. Общие мифы и историческая память создают ограниченное культурное пространство, в рамках которого группа выбирает основополагающие элементы национальной идентичности. Такой подход к пониманию феномена нации позволяет этносимволистам перенести фокус исследования на изучение отдельных подгрупп сообщества, наиболее активно участвующих в производстве культуры. Речь идет в первую очередь об интеллектуалах, культурной и политической элите. Решающая роль в этом процессе отводится историкам, которые своими работами легитимируют историческую перспективу, что становится основой национальной идеи.

Таким образом, этносимволистский подход позволяет выявить культурные ресурсы, использованные для нациестроительства в том или ином обществе. К наиболее значимым из них относятся общие история, мифы и символы, которые служат фундаментом для выстраивания национальной идентичности. Поэтому на них следует остановиться подробнее. 


Историческая память, мифы и символы как элементы нациестроительства

Применительно к задачам нациестроительства историческое прошлое не является чем-то раз и на всегда данным, представляя собой скорее податливую конструкцию, которую можно менять в зависимости от целей национального движения. В то же время историческое прошлое любой нации неизменно интерпретируется как источник морали или «драма спасения» (salvation-drama). Такая трактовка истории используется для демонстрации того, «кто мы есть» и «какими нам следует быть» для реализации высшей цели, к которой шли поколения предков. Конструирование общего прошлого осуществляется с помощью ландшафта (the uses of landscape) и истории (the uses of history). Ландшафт задействуется для создания образа Отчизны, включающего в себя и общее культурное пространство, достойное защиты, и определенный «дух нации». Историки, филологи и археологи, выступающие субъектами поэтизации и сакрализации пространства, заново открывают «коллективное Я» путем прослеживания корней сообщества в «этническом прошлом» ради установления «подлинной национальной идентичности». Роль истории заключается прежде всего в формировании национальных мифов. Национальная история центрируется вокруг двух периодов — становления сообщества и его «золотого века». Первый задает рамки мифа о происхождении, второй определяет эпоху расцвета сообщества как идеал развития нации. И если миф о «золотом веке» зачастую используется националистическими движениями для продвижения своей повестки, то мифы о происхождении в той или иной форме культивируются и воспроизводятся на национальном уровне.

Итак, общее прошлое как компонент национальной идентичности никак не связано с научностью и достоверностью и базируется на мифотворчестве. Включая в себя периоды становления сообщества, обретения родины, «золотого века» и упадка, история нации преподносится в персонифицированном виде путем привлечения образов героев прошлого. Герой не только воплощает собой «одного из многих», но и предстает лицом нации, носителем ее лучших качеств и образцом морали.

Ввиду своего конструируемого характера национальный мифосимволический комплекс тоже не является константой. В зависимости от ситуации одни мифы предаются забвению, другие, напротив, актуализируются, а некоторые подвергаются реинтерпретации. Ведущую роль в этом процессе играют интеллектуальные элиты, которые стремятся сосредоточить в своих руках все доступные символические и материальные ресурсы для воздействия на общество.


Для пробуждения у населения чувства ответственности перед отчизной и готовности к жертвам во имя нее годятся любые военные действия. Но сами такие действия вторичны по отношению к тому, как формируются и культивируются воспоминания о них. Практикуемые государствами «поминовения» (remembrance) различных войн и конфликтов находят выражение в разнообразных церемониях, шествиях, парадах и иных мероприятиях, призванных увековечить память о героях войны и ее ключевых событиях. Война также может стать ядром одного или нескольких основополагающих национальных мифов, включая миф об основании сообщества (битва при Седане как пролог к объединению Германии), миф о «золотом веке» (Реконкиста в Испании), миф о катастрофе и упадке (битва на Косовом поле 1389 г. для сербов). Мифы последнего типа, как правило отражающие национальную травму, зачастую привлекаются для объяснения бедственного положения нации на современном этапе.
Разнообразные ритуалы поминовения погибших на войне задействуются не только для поддержания единства в национальном сообществе, но и для популяризации идеи предотвращения гибели нации путем принесения жертвы. Сложившаяся еще в XIX в. традиция почитания павших солдат служит также укреплению чувства преемственности между поколениями одной нации. В XX в. с появлением тотальных войн, в которые так или иначе было вовлечено большинство населения стран-участниц, на смену культу конкретных героев пришел культ неизвестного солдата, олицетворяющего собой героизм и жертвенность народа в целом. Эти идеи героизма и жертвенности имплементируются в повседневную жизнь нации политической и интеллектуальной элитой посредством системы образования и публичных церемоний.

Помимо истории и мифов немаловажное место в нациестроительстве занимает национальная символика. По мнению Эрика Хобсбаума, роль национальных элит в этом процессе заключается не только в мобилизации социальных и политических ресурсов, но и в определении общепринятой трактовки национальной принадлежности. Через выбор национальных символов и традиций национальные элиты и государственная администрация формируют четкий образ нации, «изобретают» и популяризируют его.

Хобсбаум рассматривает национальную символику как зависимую от интересов политических элит переменную, полагая, что концепт нации, в частности, предназначен для укрепления авторитета правящих кругов в ситуации социально-экономических перемен. Правда, при этом он признает, что эффективное распространение элитой некоей национальной идеи возможно лишь при условии, что та отвечает потребностям определенных социальных групп. Тем не менее подход Хобсбаума к национальной идентичности по большей части сводится к элитоцентричному функционализму, что, по-видимому, объясняется его стремлением развенчать тезис об извечности наций и их ценностей.

В противовес Хобсбауму Энтони Смит указывает на более глубокие основания национальной идентичности. Современным нациям, полагает он, предшествовали этнии (ethnies) — самоопределившиеся сообщества с общими мифами о происхождении, общей историей и культурой, связанные с определенной территорией и обладающие чувством солидарности. Смит четко разграничивает этнии, которые сформировались до эпохи Модерна, и нации, представляемые им в качестве политических сообществ. Главное отличие нации от этнии — это наличие общей массовой культуры, а также единой экономической и правовой системы. Носителями же и производителями мифосимволических комплексов, или этноисторий, включающих в себя отдельные символы, мифы и историческую память, являются именно этнии. Через такие институты, как церковь, феодальные монархии, общинные договоры, культы и обычаи, эти совокупности символов и мифов сохранялись и передавались следующим поколениям. В виде этноисторий данные комплексы предоставляли культурные ресурсы для формирования национальных идей современных государств. 

Таким образом, позиция Смита находится между примордиализмом, согласно которому этноистории полностью определяют современные нации, и концепцией модернистов, полагающих, что нации формируются исключительно действиями элит. Смит видит в правящих элитах не инженеров, конструирующих социальную реальность, а скорее политических археологов, которые заново открывают и переосмысляют историю сообщества с целью его преобразования и реорганизации. Хотя элиты вольны выбирать, какое прошлое актуализировать, а какое предать забвению, им приходится придерживаться определенных критериев, зависящих от культуры сообщества. Создаваемые ими интерпретации мифов и символов должны не только удовлетворять политические интересы, но и иметь научное доказательство, встречать отклик среди общественности и соответствовать устоявшимся этноисториям. Иными словами, мифосимволический комплекс каждой нации не является полностью «изобретенным» и включает в себя элементы культуры, глубоко укоренившиеся в сознании общества.



Швейцарская история как источник мифов

Мифосимволический комплекс Швейцарской Конфедерации возник из двух взаимосвязанных политико-исторических процессов. С одной стороны, постепенное выстраивание конфедерации и ее основные институты (договоры о союзе, конкордаты, конфедеративный совет) были как бы физическим воплощением зарождавшейся конфедеративной идентичности. С другой, становлению швейцарской идентичности способствовала сохранявшаяся на протяжении веков политическая обстановка в регионе, а именно противостояние швейцарских коммун и городов династии Габсбургов и другим феодалам. Этот конфликт фактически сформировал швейцарский конститутивный миф и определил основные политические мифы и символы, которые по сегодняшний день делают Швейцарию самобытным сообществом с ярко выраженным чувством идентичности.

К концу XIII в. швейцарские коммуны стали главным препятствием для экспансии Габсбургов в альпийском регионе. Изначально целью коммун было отстаивание своей автономии и «древних свобод» (Reichsfreiheit), возникших вместе с первыми швейцарскими политическими институтами. Но с расширением Швейцарского союза противостояние переросло в классический конфликт между феодальным и общинным типами политического устройства.


Швейцарская история как источник мифов

Мифосимволический комплекс Швейцарской Конфедерации возник из двух взаимосвязанных политико-исторических процессов. С одной стороны, постепенное выстраивание конфедерации и ее основные институты (договоры о союзе, конкордаты, конфедеративный совет) были как бы физическим воплощением зарождавшейся конфедеративной идентичности. С другой, становлению швейцарской идентичности способствовала сохранявшаяся на протяжении веков политическая обстановка в регионе, а именно противостояние швейцарских коммун и городов династии Габсбургов и другим феодалам. Этот конфликт фактически сформировал швейцарский конститутивный миф и определил основные политические мифы и символы, которые по сегодняшний день делают Швейцарию самобытным сообществом с ярко выраженным чувством идентичности.

К концу XIII в. швейцарские коммуны стали главным препятствием для экспансии Габсбургов в альпийском регионе. Изначально целью коммун было отстаивание своей автономии и «древних свобод» (Reichsfreiheit), возникших вместе с первыми швейцарскими политическими институтами. Но с расширением Швейцарского союза противостояние переросло в классический конфликт между феодальным и общинным типами политического устройства.

Именно угроза вторжения со стороны немецких феодалов обусловила институционализацию первой (Старой) Швейцарской Конфедерации, нашедшую выражение в союзном договоре, общих конкордатах и общем сейме. Вместе с тем фактор войны сыграл ключевую роль в возникновении мифов и легенд, способствовавших выработке у жителей кантонов чувства взаимной лояльности. Исторический опыт героической — и успешной — борьбы против внешней угрозы, глубоко укоренившийся в политической культуре сообщества, и составил основу коллективной идентичности.


Война порождает ситуацию «соперничающих» идентичностей, в которой изначальные отличия противника представляются в сугубо отрицательном ключе, обостряются и политизируются. Войны, которые вели швейцарцы против немецких феодалов в XIV—XV вв., стали важным источником мифов, легенд и символов как элементов этносимволической памяти о драматичном происхождении швейцарской государственности. Одновременно формировались символические рамки, позволявшие швейцарцам осознавать свою самобытность на фоне окружавших их германских народов, которые начали восприниматься как враждебные «они». Как отмечает Ганс Пейер, в XV—XVI вв. национальное сознание швейцарцев основывалось на противопоставлении:

— швейцарского немецкого другим германским языкам (диалектам);
— швейцарского крестьянства австрийскому и южногерманскому дворянству;
— швейцарских наемников немецким ландскнехтам; — швейцарских гуманистов их немецким коллегам.

Противостояние Швейцарского союза соседям de facto представляло собой конфликт между разными формами политической организации общества. Именно такого рода конфликты, согласно Смиту, оказывали наибольшее влияние на становление национальной идентичности и ее устойчивость. Глубокому укоренению памяти о военных успехах в качестве основы швейцарской коллективной идентичности способствовало и то обстоятельство, что победы крестьянской пехоты над феодалами были для Европы того времени делом чрезвычайно редким.


Миф об основании и национальные праздники

Военное и политическое противостояние Швейцарии Священной Римской империи породило швейцарский мифосимволический комплекс, включающий в себя два основных мифа — Миф об основании и Миф об освобождении. Оба мифа восходят к датируемой 1471 г. Белой книге Сарнена за авторством средневекового хрониста из Обвальдена Ганса Шрибера.

Миф об основании выражен в легенде о клятве в Рютли. Согласно представленной в Белой книге Сарнена версии этой легенды, несправедливое правление Габсбургов послужило толчком к созданию союза между общинами Ури, Швица и Унтервальдена, который был тайно заключен на лугу Рютли над озером Ури в августе 1291 г. В более поздних материалах, где присутствует этот сюжет, фигурируют главы упомянутых общин — «конфедераты» Мельхталь, Фюрст и Вернер, являющиеся легендарными отцами-основателями Швейцарского союза. Клятва в Рютли считается отправным событием в истории Швейцарии, началом ее государственности и ключевым элементом швейцарского национального мифа. Несмотря на то что Швейцария превратилась в полноценное государство только в 1848 г. с принятием Конституции и учреждением единого парламента и правительства, само обозначение даты «рождения нации» было необходимым компонентом для выстраивания общей истории, а вслед за ней и общей национальной идентичности. 


Разделяя позицию конструктивистов о первичности национализма по отношению к нации, Смит определяет его как «идеологическое движение с целью достижения и поддержания автономии, единства и идентичности сообщества, члены которого образуют реальную или потенциальную нацию». При этом национализм в жизни нации представлен в двух формах — «горячей» («hot») и «обыденной» («banal»), — которые могут сменять друг друга. Суть «горячего» (активного) национализма заключается в формировании чувства национальной идентичности и представления о нации как о сакральной ценности. В свою очередь «обыденный» национализм сводится к повторяющейся ненавязчивой манифестации национальной идентичности через символическое отражение в СМИ, произведениях искусства, национальных праздниках, вывесках заведений, политических плакатах, марках, банкнотах и т.п. Определяющую роль в подобном «обыденном» национализме играют государственные институты, использующие его для поддержания национального единства и чувства сопричастности к нации. 

В Швейцарии важнейшей формой «обыденного» национализма в масштабе страны является Национальный праздник, отмечаемый с 1891 г. Идея такого праздника возникла в связи с приближавшимся 600-летем создания Швейцарского союза, и сложившийся в швейцарском обществе Миф об основании наложил огромный отпечаток на его организацию. Весьма показательны в этом плане дебаты о месте его проведения. Сначала выбор пал на фактическую столицу страны Берн, однако это решение подверглось резкой критике в прессе, поскольку Берн не имел отношения к Соглашению 1291 г. между тремя «изначальными» кантонами. За этим последовало обращение властей кантона Швиц в правительство страны, в котором предлагалось провести запланированное мероприятие в кантональной столице, так как именно Швиц был тем местом, «где Конфедерация была завоевана, согласована и впоследствии закреплена». В итоге комиссия, включавшая в себя представителей «изначальных» кантонов (Швица, Ури, Унтервальдена) и правительства, объявила, что праздник будет проводиться в Швице.

Помимо всего прочего, рассмотренная выше история важна тем, что ответственность за проведение общенационального мероприятия была возложена на власти католического кантона. Тем самым католическое меньшинство получило возможность доказать протестантскому большинству свой патриотизм и лояльность швейцарскому отечеству. Как следствие, уже само проведение праздника стало символом единства многосоставного швейцарского народа. Более того, учреждение Национального праздника как общестранового ритуала придало швейцарской идентичности массовый и инклюзивный характер. С этого момента Швейцария превратилась в «массовую нацию», которая, согласно Смиту, объединяет все слои населения в суверенную общность.
 
Функция национальных праздников в целом состоит в повышении привлекательности национальной идеи как таковой и создании когнитивных рамок, задающих основные элементы национальной идентичности в массовом сознании. В случае Швейцарии учреждение такого праздника способствовало частичному размыванию религиозных и кантональных границ между жителями страны через культивирование символов и ценностей, разделяемых всеми гражданами. На сегодняшний день Национальный праздник является будничным проявлением швейцарской национальной идентичности, которая не обязательно должна четко осознаваться гражданами. Как справедливо отмечает Майкл Биллинг, национальная идентичность — это стиль жизни, поддерживаемый общими мифами, символикой, историей и праздниками. Она становится возможной во многом благодаря «обыденному» национализму, ненавязчиво напоминающему гражданам, кто такие «мы» и чем отличаемся от «них» Именно посредством «обыденного» национализма, продвигаемого институтами национального государства, культивируются национальная гордость и память, которые составляют основу того, что принято обозначать термином «патриотизм».


Миф об освобождении и прямая демократия

Хотя в Мифе об основании уже фиксируется сам факт избавления швейцарцев от внешнего правления, конкретным выражением швейцарского Мифа об освобождении выступает легенда о Вильгельме Телле. Впервые имя Телля упоминается в хрониках XV в., однако идеологическую наполненность его образ приобретает лишь в произведениях авторов XVII—XVIII вв.


Целям обоснования легитимности восстания служит введенная автором в повествование фигура отшельника Николя, который, отвечая обратившимся к нему за советом швейцарцам, провозглашает: «когда несправедливая власть толкает подданных на землю, когда их добро и их жизнь подвергаются произволу, лишь питающему беззакония с ее стороны, тогда народ должен по праву, данному ему Богом, сбросить иго этой власти». Тем самым Хензи вкладывает в уста отшельника, считающегося хранителем традиций и обычаев, идею естественного права народа, наделяя швейцарцев политической субъектностью. По сюжету пьесы Телль в итоге убивает наместника выстрелом из арбалета, а тот перед смертью признает свою вину: «Справедливо разгневавшись, народы Швейцарии свергают мою темную тиранию в этих местах». Акт покаяния не только является своеобразным символом примирения, но и узаконивает поступок Телля и швейцарское восстание в целом. Таким образом, фигура национального героя Вильгельма Телля выражает ценности швейцарской нации per se — стремление к свободе как возможности самостоятельно определять свою судьбу в соответствии с устоявшимися традициями.

В пьесе Хензи обозначена также связь швейцарской идеи свободы с топографией. Телль неоднократно обращается к Альпийским горам как к вотчине своего народа: «Взгляните на эти горы, гигантская высота которых смиряет высокомерие самых сильных оплотов. Там, храбрые воины, там, в этом высоком мире, свобода собирает свои ряды». Конкретная территория, обладающая уникальными характеристиками, выступает в качестве объекта, на который проецируются определенные мифологемы, общая история и отличительные черты народа. Альпийские горы как особенность ландшафта становятся одной из черт, выделяющих швейцарский народ на фоне соседей. 

Те же, что и Хензи, черты швейцарской нации отмечает в своей пьесе «Вильгельм Телль» французский поэт и драматург Антуан Марен Лемьер. Телль представлен в ней как герой-патриот, который ищет свободы для своей страны. При этом сам Телль характеризует швейцарцев как скромных людей, связанных со своими горами, любящих свободу и не стремящихся к экспансии: «Защити, могучий Бог, добродетельный народ, народ, рожденный доблестным, но не амбициозным, который за пределами своих скал не очень стремится к расширению, не хочет побеждать, но не хочет зависеть»40. То есть, помимо героической фигуры Телля и отличительных черт нации, в произведении Лемьера четко обозначена взаимосвязь между историей, географией и политическими ценностями швейцарцев.

Еще один компонент швейцарского национального мифа обозначен в наиболее популярной версии легенды о Телле, которая приведена в пьесе немецкого поэта и драматурга Фридриха Шиллера, написанной в начале XIX в. на фоне восхождения к власти Наполеона Бонапарта и захвата Швейцарии французами. Шиллер актуализирует легенду, проводя параллели между Великой французской революцией и борьбой Телля с австрийским владычеством. Если события во Франции отличались кровавым террором, то борьба швейцарцев представляется Шиллером как «мирная революция». Сама Швейцария изображается как свободная республика, строящаяся на воле всего народа. Образ народного единства швейцарцев передан в пьесе через фигуру Берты Брунекской — дворянки, которая добровольно отказывается от своих привилегий и присоединяется к конфедератам, предлагающим ей защиту. Иными словами, актуализируя легенду о Телле в условиях французской оккупации, Шиллер рисует образ нового швейцарского государственного устройства. Не отрицая преемственности со старой Конфедерацией, существовавшей до 1798 г., он намечает идеал республиканской общины, в основе которой лежит не союз отдельных кантонов, но реальный социальный договор между равными партнерами на базе народного суверенитета.

Таким образом, легенда о Вильгельме Телле и сам Телль символизируют народный суверенитет как политическую ценность и элемент национальной идентичности швейцарцев. Образ Телля присутствует в театральных постановках, фильмах, на фестивалях и вывесках заведений, что, как и в случае с Национальным праздником, можно считать проявлением «обыденного» национализма. Однако помимо этого в стране существует вполне конкретная политическая процедура, посредством которой швейцарцы постоянно демонстрируют свою приверженность идее народного суверенитета. Речь идет об институте прямой демократии в форме обязательных и факультативных референдумов. Обязательное проведение референдумов по вопросам, касающимся изменения Конституции и присоединения к международным организациям, было предусмотрено еще в Конституции 1848 г., а в 1874 г. на конституционном уровне было закреплено положение о так называемых факультативных референдумах, на которые по требованию как минимум 50 тыс. граждан страны или восьми кантонов могут выноситься любые обнародованные парламентом законопроекты. 
 


Заключение 

Подводя итог анализу швейцарского мифотворчества и его роли в формировании национальной идентичности швейцарцев, можно сделать несколько выводов. 

1. Политические мифы как таковые не являются полностью «изобретенными» и имеют под собой фактическую основу. Укорененность швейцарских мифов в массовом сознании обусловлена отсылками к реальным событиям, таким как сражения против немецких феодалов и заключение союзных договоров между коммунами. В связи с этим упомянутые выше легенды о клятве в Рютли и Вильгельме Телле — это именно мифы, полуправда, а не чистый вымысел. В частности, смысл легенды о Телле состоит не в доказательстве существования такого персонажа, а в отображении идеалов и традиций, ставших общественной ценностью для всех швейцарцев. Именно наличие у легенд и мифов правдоподобного исторического фона обеспечивает их восприятие коллективным сознанием швейцарцев.

2. Значение мифосимволического комплекса швейцарской национальной идентичности заключается в том, что он наполняет ее ценностным содержанием. Мифы и символы не просто прославляют события и персонажей прошлого, но отражают конкретные политические ценности швейцарского общества, такие как прямая демократия, федерализм и нейтралитет. В условиях этнической и религиозной гетерогенности швейцарская нация объединена общностью политической культуры, проявляющейся на постоянной основе в форме всенародных голосований, ежегодных праздников и других манифестаций «обыденного» национализма. Мифы и символы в данном контексте призваны продемонстрировать реальную основу швейцарской национальной идентичности, уходящей корнями в многовековую историю. Дополняя «конструируемые черты» (политические ценности) швейцарской нации, мифосимволический комплекс придает ей бóльшую органичность, находящую выражение в преемственности политических традиций, с которыми могут себя ассоциировать представители всех швейцарских культурно-языковых и религиозных групп. Именно этим гармоничным слиянием мифов и символов с политическими ценностями можно объяснить и сам феномен многосоставной швейцарской нации, и ее устойчивость.

---

Иллюстрация: «Евразия сегодня», Leonardo.ai