Совет мира

Издание «Евразия сегодня» продолжает историко-публицистическую рубрику, посвящённую людям, чья деятельность была отмечена высшими международными наградами в области борьбы за мир. Героями наших публикаций становятся лауреаты Нобелевской премии мира и, что не менее важно, обладатели её своеобразной альтернативы времён холодной войны – Международной Сталинской премии «За укрепление мира между народами» (с 1956 года – Ленинской премии). Долгое время эти две награды существовали в параллельных, почти не пересекающихся вселенных, символизируя не только разное понимание пацифизма, но и глубокий идеологический раскол планеты на два лагеря. Спустя десятилетия мы можем взглянуть на судьбы лауреатов без пропагандистской риторики прошлого, увидев в них живых людей, стоявших перед сложнейшим выбором эпохи. Новый герой – китайский поэт, учёный и государственный деятель Го Можо, удостоенный Международной Сталинской премии в декабре 1951 года.

---

«Мир – мать культуры. Культура каждой эпохи создаётся в состоянии мира, когда человеческая жизнь находится под управлением разума». Эта мысль из открытого обращения «к международным друзьям», написанного в разгар японо-китайской войны в 1937 году, очень точно передаёт внутренний стержень Го Можо – человека, который видел в культуре главный инструмент созидания и национального спасения. В 1952 году эта убеждённость принесла ему Международную Сталинскую премию «За укрепление мира между народами». К тому моменту Го Можо уже был знаковой, хотя и неоднозначной фигурой: крупнейший поэт-романтик, реформатор исторической науки, археолог-эпиграфист и первый президент Академии наук КНР. Его огромное наследие и сегодня вызывает полярные оценки – от глубокого уважения до жёсткой критики.

Го Можо, урождённый Го Кайчжэнь, родился в 1892 году в провинции Сычуань (уезд Лэшань). Его отец был успешным торговцем и землевладельцем, а мать происходила из старинного чиновничьего рода. Будущий классик вырос в живописном регионе у подножия священной горы Эмэйшань – именно из названий протекающих там рек Мо (Мошуй) и Жо (Жошуй) он позже составил свой всемирно известный псевдоним. Как он сам вспоминал в автобиографической повести «Детство» (издана в 1928 году, русский перевод – в 1955 году), уже в четыре года мать начала учить его классической поэзии эпохи Тан, а к шести годам он знал наизусть сотни стихотворений Ли Бо и Ду Фу.

В 1914 году, движимый популярной среди молодежи идеей «спасения родины через науку», он отправился в Японию, где позже поступил на медицинский факультет Императорского университета Кюсю в Фукуоке. Он честно пытался учиться и даже успешно окончил университет в 1923 году, получив диплом бакалавра медицины. Однако анатомический театр, хирургия и рутина вызывали у него глубокий внутренний протест. Ситуация усугублялась тем, что из-за перенесенной в детстве болезни (тифа) он частично оглох на одно ухо, что мешало ему пользоваться стетоскопом. Настоящей его страстью стала литература. Как пишет американский синолог Дэвид Тод Рой в фундаментальной биографии Kuo Mo-jo: The Early Years (Harvard University Press, 1971), именно в Японии Го Можо открыл для себя Уолта Уитмена и европейский романтизм. Это увлечение вдохновило его на создание новаторского сборника «Богини» (1921 г.), написанного свободным стихом. Отказавшись от жестких классических канонов в пользу верлибра, Го Можо буквально взорвал китайскую литературную сцену, провозгласив рождение новой, раскрепощенной поэзии.

По возвращении на родину Го Можо оказался в самом эпицентре революционных событий. Он участвовал в Северном походе 1926–1927 годов как заместитель начальника политотдела Национально-революционной армии, а после жёсткого разрыва между Гоминьданом и коммунистами открыто поддержал левые силы, принял участие в Наньчанском восстании и вступил в Коммунистическую партию Китая. После поражения восстания Го Можо был вынужден бежать обратно в Японию, спасаясь от выданного Чан Кайши ордера на арест. Вместе с детьми и супругой Томико Сато, с которой он познакомился еще в студенческие годы, поэт обосновался в городке Итикава. Семья жила под строгим негласным надзором тайной полиции (Токко), прекрасно знавшей, кем является эмигрант.


Именно в этот период изгнания Го Можо совершил, возможно, самый неожиданный поворот в своей карьере – обратился к изучению древней истории и палеографии. Как отмечают исследователи его творчества, этот шаг не был случайным: лишенный возможности заниматься легальной политической деятельностью, поэт-бунтарь направил всю свою колоссальную энергию на дешифровку древнейших надписей на гадательных костях и ритуальной бронзе. За несколько лет вынужденной изоляции он фактически реформировал китайскую историческую науку, применив к ней марксистский метод. Его фундаментальный двухтомный труд «Изучение корпуса надписей на бронзовых сосудах династии Чжоу» (1935 г.) до сих пор считается одним из главных краеугольных камней китайской эпиграфики. В этой монументальной работе Го Можо впервые применил системный метод (датировки по эталонным сосудам), что позволило превратить разрозненное коллекционирование древностей в строгую академическую науку.

В 1937 году, после начала полномасштабной японо-китайской войны, Го Можо тайно покинул семью и вернулся в Китай, чтобы включиться в антияпонское сопротивление. Его отъезд из Японии был по-настоящему шпионским сюжетом. Поскольку за его домом круглосуточно следила тайная полиция, он бежал ночью, переодевшись в кимоно соседа, не сказав ни слова жене и детям, чтобы не подвергать их смертельной опасности. На родине признанный ученый и поэт занял пост руководителя Третьего управления политотдела Военного совета, взяв под контроль всю культурную пропаганду. В этот период он создал серию знаменитых исторических драм – «Цюй Юань», «Тигровый знак» и «Гао Цзяньли», – в которых через аллегории древности обличал захватчиков и страстно призывал к национальному единству. Как отмечают историки театра, драматургия Го Можо военных лет действовала как мощнейший мобилизующий инструмент. Спектакли шли повсеместно – от крупных городов до отдалённых партизанских баз коммунистов, – и каждое представление привлекало тысячи зрителей.

После образования Китайской Народной Республики в 1949 году Го Можо стал ключевой фигурой в строительстве новой государственной системы культуры и науки. Обладая непререкаемым авторитетом, он возглавил Всекитайскую ассоциацию работников литературы и искусства, объединив под своим началом всю творческую интеллигенцию страны. В том же году он был назначен первым президентом созданной Академии наук КНР – этот высший научный пост он бессменно занимал на протяжении почти тридцати лет, до самой смерти, направляя интеллектуальный потенциал нации на модернизацию Китая.


Действительно, Го Можо был неутомимым участником международных конгрессов сторонников мира, а его речи, пронизанные пафосом интернационализма, переводились на десятки языков. Однако за парадным фасадом международных наград и высоких постов Го Можо скрывался глубочайший внутренний кризис и постоянный страх: многие из его коллег и друзей, в том числе те, с кем он начинал литературную революцию, подверглись репрессиям, а сам он, как член истеблишмента, должен был постоянно доказывать свою идеологическую благонадёжность.

В апреле 1966 года, на самом пороге Культурной революции, Го Можо совершил шокирующий шаг: он публично заявил, что все его прежние работы «не имеют никакой ценности» и должны быть сожжены. Биографы и историки единодушно расценивают это заявление как жест глубокого отчаяния и вынужденную попытку защитить себя и Академию наук от погромов хунвэйбинов. Мао Цзэдун оценил это покаяние и лично внес имя ученого в список лиц, не подлежащих репрессиям, однако этот компромисс навсегда оставил трагическую тень на репутации писателя.

За рамками большой политики Го Можо оставался страстным ценителем искусства и выдающимся каллиграфом: его уникальный почерк стал одним из эталонов китайской каллиграфии XX века. Он ушёл из жизни 12 июня 1978 года в Пекине в возрасте 86 лет, будучи на тот момент одной из самых почитаемых, неприкосновенных и статусных фигур в партийно-государственной иерархии Китая. После смерти учёного его семья передала государству колоссальное наследие, насчитывавшее более 20 тысяч единиц хранения. Этот архив, включающий редкие издания, предметы искусства, а главное – бесценные авторские рукописи и эпиграфические изыскания, лег в основу фондов его Дома-музея в Пекине. Его прах, согласно завещанию, был развеян над полями уезда Дачжай – образцового сельскохозяйственного района, который он воспевал в стихах. «Я прошу после смерти не сохранять мой прах. Развейте его над полями Дачжая, чтобы удобрить землю», – озвучил он свою последнюю волю. Так завершился путь этого масштабного мыслителя, чьё имя стало синонимом целого культурного ренессанса. Совмещая в себе черты страстного агитатора, выдающегося историка и влиятельного политика, Го Можо остаётся уникальной, хотя и глубоко неоднозначной фигурой, без которой невозможно представить летопись Поднебесной Нового времени.

---

Юлия Рождественская
Иллюстрация: «Евразия сегодня», Wikimedia Commons