Протесты в Южной Корее: АТЭС, безвиз и новая волна антикитайской риторики
18.11.2025 15:00:00
Протесты в Азии давно перестали быть чем-то из ряда вон выходящим, однако вспышка недовольства в Сеуле (Южная Корея) накануне саммита Азиатско-Тихоокеанского экономического сотрудничества (АТЭС) выбивается из привычной логики уличной политики региона. На этот раз речь идёт не об инфляции или рынке жилья, а о демонстративном неприятии иностранных гостей.
В столице Южной Кореи прошли массовые демонстрации правых активистов. Движущей силой выступили ультраправые группировки, которые резко осудили политику президента Ли Чжэ Мёна, нацеленную на улучшение отношений с Китаем. Дополнительным поводом для возмущения стало введение безвизового режима для туристических групп из КНР, а также последующие меры по усилению контроля над информацией. В итоге улицы заполнили лозунги «Корея для корейцев» и «Китайцы, убирайтесь из Кореи».
Для страны, где митинги давно встроены в политическую культуру, а редкий глава государства остаётся у власти до конца срока, это не новость. Новое здесь – адресат раздражения и связь всплеска протестов с болезненным вопросом внешнеполитического баланса.
Уязвимый момент для безвиза
В конце сентября Сеул ввёл временный безвизовый режим для туристических групп из Китая. Но этот шаг оказался слишком политически чувствительным. Ранее в столице уже проходили акции с антикитайской риторикой, организованные сторонниками бывшего президента Юн Сок Ёля. По их мнению, нынешний лидер якобы действует в интересах Пекина, а Китай вмешивался в парламентские выборы 2024 года и президентские выборы 2025-го. Это обвинения без прямых доказательств, но в условиях накаленной политической среды подобные идеи легко нашли радикальную аудиторию.
Хотя тогда выступления были относительно небольшими, данные соцопросов оказались тревожнее самой уличной активности. Исследования показывают, что негативное отношение к Китаю в Южной Корее растёт ежегодно. 66,3 % респондентов сообщили о неблагоприятном восприятии КНР (годом ранее было 63,8 %). Причём антипатия почти одинакова среди мужчин и женщин (67,7 % и 64,8 %) и пересекает весь политический спектр: отрицательно о Китае отзываются 70,5 % консерваторов и 63,8 % прогрессистов. При этом молодёжь и люди среднего возраста настроены гораздо более критично: 80 % опрошенных в возрасте 18–29 лет и 72,5 % тех, кому за сорок, считают Поднебесную неблагоприятной страной.
Для администрации Ли Чжэ Мёна это означало, что любое решение, связанное с Китаем, автоматически становится внутренним политическим риском. Политика «баланса» между Вашингтоном и Пекином на практике оказалась куда сложнее, чем на бесконечных дипломатических брифингах.
Цензура стабильность бережёт
На фоне всплеска антикитайской риторики Ли Чжэ Мён объявил о политике «нулевой терпимости» к фейкам и речам ненависти на ноябрьском заседании Кабинета министров. Он заявил, что такие действия являются не свободой слова, а преступлениями, подрывающими основы демократии, и призвал партии отказаться от оскорбительной агитации.
Формально речь не идёт о жёсткой цензуре в стиле авторитарных режимов, однако рамки допустимого резко сузились. Государство усилило мониторинг социальных сетей, ужесточило контроль за протестами и наделило полицию большими полномочиями по пресечению контента, который власти относят к «разжиганию ненависти» или «дезинформации».
Юридически южнокорейские власти действуют в рамках уже существующих норм. Национальный закон о безопасности 1948 года позволяет ограничивать высказывания, которые могут быть расценены как антигосударственные или подстрекательские, а новые поправки к правилам кибербезопасности расширили возможности мониторинга на популярных местных платформах KakaoTalk и Naver.
Впрочем, в отличие от Китая, контроль в Южной Корее имеет выборочный характер и пока не превращается в тотальную фильтрацию. Но именно избирательность и вызывает вопросы, особенно на фоне того, что ограничения направлены почти исключительно на антикитайские лозунги и группы, близкие к оппозиции.
Однако такие меры создают риск обратного эффекта: чем очевиднее усилия государства ограничить тему, тем сильнее подозрения, что решение продиктовано не внутренними интересами, а внешним давлением.
Лавирование между Пекином и Вашингтоном
Несмотря на протесты, официальный Сеул продолжает курс на расширение контактов с Китаем. В августе администрация заявила о намерении развивать двусторонние связи, при этом опираясь на «прочный союз между Южной Кореей и США». Также министр иностранных дел Чо Хён провёл телефонные переговоры с Ван И, затем отправился в Японию и США, фактически демонстрируя, что Сеул стремится удержать сразу несколько направлений внешней политики, а точнее все.
В одном из интервью он признал, что территориальные претензии Китая, намекая на Тайвань, вызывают напряженность в регионе, а сам Пекин благодаря экономическому росту превращается в «конкурента».
Это типичная позиция средних держав, вынужденных лавировать между двумя крупными игроками, и для Южной Кореи такая дипломатическая гибкость становится системообразующим принципом.
Американская сторона сообщает, что на встрече госсекретаря Марко Рубио и Чо Хёна обсуждалась необходимость стабильности в Тайваньском проливе. В южнокорейском же пресс-релизе слово «Тайвань» не встречается вовсе. В нём говорится лишь о сохранении мира в Индо-Тихоокеанском регионе.
И это не единственный случай, когда подобные расхождения становились нормой. В июле Сеул также избегал упоминаний Китая в сводке по итогам трёхсторонней встречи с США и Японией, хотя Вашингтон зафиксировал эту тему в своих документах. То же касалось и апрельских переговоров, где американцы прямо поднимали тему Тайваня, а южнокорейская сторона говорила только о регионе в целом, избегая конкретики.
Фактически Сеул вернулся к осторожной внешнеполитической линии, характерной для периода до президентства Юн Сок Ёля, который в апреле 2025-го был смещён в результате импичмента. Нынешнее руководство стремится восстановить отношения с Пекином, и нежелание замечать «проблему Тайваня» становится частью этой стратегии «нераздражения» Китая.
Однако дружеские шаги в сторону Китая не означают, что Южная Корея дистанцируется от США. Наоборот, экономическая зависимость усиливает привязку к Вашингтону. Так, на октябрьском саммите АТЭС Дональд Трамп и Ли Чжэ Мён договорились о структуре инвестиционного пакета на 350 млрд долларов. Южная Корея обязалась выплатить 200 млрд в виде денежных инвестиций, а оставшиеся 150 млрд направить на развитие судостроительной отрасли в США. Сеул также согласился увеличить закупки американских энергоносителей.
Невозможный баланс
Таким образом, можно отметить, что протесты в Сеуле стали симптомом более глубокой и, возможно, неразрешимой проблемы. Страна попытается выстроить многовекторную политику в условиях жёсткой конфронтации между США и Китаем, но общественные настроения, ухудшение отношения к КНР и политическое наследие Юн Сок Ёля делают этот баланс почти невыполнимым.
Сам Ли Чжэ Мён делает ставку на постепенную нормализацию отношений с Пекином, но встречает сопротивление тех, кто видит в Китае источник угроз, а в США – гаранта безопасности. В этих условиях даже техническое решение вроде введения безвиза или ограничений для СМИ превращается в политическую мину, готовую взорваться в любой момент. И пока настроения в обществе расходятся с курсом правительства, протесты будут возникать снова и снова – независимо от того, кто стоит за трибуной в Сеуле или за столом переговоров в Вашингтоне и Пекине.
Максим Крылов
Иллюстрация: «Евразия сегодня», Leonardo.ai
В столице Южной Кореи прошли массовые демонстрации правых активистов. Движущей силой выступили ультраправые группировки, которые резко осудили политику президента Ли Чжэ Мёна, нацеленную на улучшение отношений с Китаем. Дополнительным поводом для возмущения стало введение безвизового режима для туристических групп из КНР, а также последующие меры по усилению контроля над информацией. В итоге улицы заполнили лозунги «Корея для корейцев» и «Китайцы, убирайтесь из Кореи».
Для страны, где митинги давно встроены в политическую культуру, а редкий глава государства остаётся у власти до конца срока, это не новость. Новое здесь – адресат раздражения и связь всплеска протестов с болезненным вопросом внешнеполитического баланса.
Уязвимый момент для безвиза
В конце сентября Сеул ввёл временный безвизовый режим для туристических групп из Китая. Но этот шаг оказался слишком политически чувствительным. Ранее в столице уже проходили акции с антикитайской риторикой, организованные сторонниками бывшего президента Юн Сок Ёля. По их мнению, нынешний лидер якобы действует в интересах Пекина, а Китай вмешивался в парламентские выборы 2024 года и президентские выборы 2025-го. Это обвинения без прямых доказательств, но в условиях накаленной политической среды подобные идеи легко нашли радикальную аудиторию.
Хотя тогда выступления были относительно небольшими, данные соцопросов оказались тревожнее самой уличной активности. Исследования показывают, что негативное отношение к Китаю в Южной Корее растёт ежегодно. 66,3 % респондентов сообщили о неблагоприятном восприятии КНР (годом ранее было 63,8 %). Причём антипатия почти одинакова среди мужчин и женщин (67,7 % и 64,8 %) и пересекает весь политический спектр: отрицательно о Китае отзываются 70,5 % консерваторов и 63,8 % прогрессистов. При этом молодёжь и люди среднего возраста настроены гораздо более критично: 80 % опрошенных в возрасте 18–29 лет и 72,5 % тех, кому за сорок, считают Поднебесную неблагоприятной страной.
Китайские власти, со своей стороны, заранее ожидали осложнений: посольство КНР выпустило предупреждение о возможных антикитайских протестах и напомнило своим гражданам о необходимости «держаться подальше от митингов и усилить меры безопасности».
Для администрации Ли Чжэ Мёна это означало, что любое решение, связанное с Китаем, автоматически становится внутренним политическим риском. Политика «баланса» между Вашингтоном и Пекином на практике оказалась куда сложнее, чем на бесконечных дипломатических брифингах.
Цензура стабильность бережёт
На фоне всплеска антикитайской риторики Ли Чжэ Мён объявил о политике «нулевой терпимости» к фейкам и речам ненависти на ноябрьском заседании Кабинета министров. Он заявил, что такие действия являются не свободой слова, а преступлениями, подрывающими основы демократии, и призвал партии отказаться от оскорбительной агитации.
Формально речь не идёт о жёсткой цензуре в стиле авторитарных режимов, однако рамки допустимого резко сузились. Государство усилило мониторинг социальных сетей, ужесточило контроль за протестами и наделило полицию большими полномочиями по пресечению контента, который власти относят к «разжиганию ненависти» или «дезинформации».
Юридически южнокорейские власти действуют в рамках уже существующих норм. Национальный закон о безопасности 1948 года позволяет ограничивать высказывания, которые могут быть расценены как антигосударственные или подстрекательские, а новые поправки к правилам кибербезопасности расширили возможности мониторинга на популярных местных платформах KakaoTalk и Naver.
Официально меры объясняют защитой общества от этнической ненависти и «опасных кампаний» в соцсетях. Правые СМИ уже сравнивают новый подход с китайскими кампаниями против «деструктивных сообщений».
Впрочем, в отличие от Китая, контроль в Южной Корее имеет выборочный характер и пока не превращается в тотальную фильтрацию. Но именно избирательность и вызывает вопросы, особенно на фоне того, что ограничения направлены почти исключительно на антикитайские лозунги и группы, близкие к оппозиции.
Однако такие меры создают риск обратного эффекта: чем очевиднее усилия государства ограничить тему, тем сильнее подозрения, что решение продиктовано не внутренними интересами, а внешним давлением.
Лавирование между Пекином и Вашингтоном
Несмотря на протесты, официальный Сеул продолжает курс на расширение контактов с Китаем. В августе администрация заявила о намерении развивать двусторонние связи, при этом опираясь на «прочный союз между Южной Кореей и США». Также министр иностранных дел Чо Хён провёл телефонные переговоры с Ван И, затем отправился в Японию и США, фактически демонстрируя, что Сеул стремится удержать сразу несколько направлений внешней политики, а точнее все.
В одном из интервью он признал, что территориальные претензии Китая, намекая на Тайвань, вызывают напряженность в регионе, а сам Пекин благодаря экономическому росту превращается в «конкурента».
Это типичная позиция средних держав, вынужденных лавировать между двумя крупными игроками, и для Южной Кореи такая дипломатическая гибкость становится системообразующим принципом.
Самый яркий пример такого лавирования – разница в формулировках США и Южной Кореи по Тайваню.
Американская сторона сообщает, что на встрече госсекретаря Марко Рубио и Чо Хёна обсуждалась необходимость стабильности в Тайваньском проливе. В южнокорейском же пресс-релизе слово «Тайвань» не встречается вовсе. В нём говорится лишь о сохранении мира в Индо-Тихоокеанском регионе.
И это не единственный случай, когда подобные расхождения становились нормой. В июле Сеул также избегал упоминаний Китая в сводке по итогам трёхсторонней встречи с США и Японией, хотя Вашингтон зафиксировал эту тему в своих документах. То же касалось и апрельских переговоров, где американцы прямо поднимали тему Тайваня, а южнокорейская сторона говорила только о регионе в целом, избегая конкретики.
Фактически Сеул вернулся к осторожной внешнеполитической линии, характерной для периода до президентства Юн Сок Ёля, который в апреле 2025-го был смещён в результате импичмента. Нынешнее руководство стремится восстановить отношения с Пекином, и нежелание замечать «проблему Тайваня» становится частью этой стратегии «нераздражения» Китая.
Однако дружеские шаги в сторону Китая не означают, что Южная Корея дистанцируется от США. Наоборот, экономическая зависимость усиливает привязку к Вашингтону. Так, на октябрьском саммите АТЭС Дональд Трамп и Ли Чжэ Мён договорились о структуре инвестиционного пакета на 350 млрд долларов. Южная Корея обязалась выплатить 200 млрд в виде денежных инвестиций, а оставшиеся 150 млрд направить на развитие судостроительной отрасли в США. Сеул также согласился увеличить закупки американских энергоносителей.
Невозможный баланс
Таким образом, можно отметить, что протесты в Сеуле стали симптомом более глубокой и, возможно, неразрешимой проблемы. Страна попытается выстроить многовекторную политику в условиях жёсткой конфронтации между США и Китаем, но общественные настроения, ухудшение отношения к КНР и политическое наследие Юн Сок Ёля делают этот баланс почти невыполнимым.
Сам Ли Чжэ Мён делает ставку на постепенную нормализацию отношений с Пекином, но встречает сопротивление тех, кто видит в Китае источник угроз, а в США – гаранта безопасности. В этих условиях даже техническое решение вроде введения безвиза или ограничений для СМИ превращается в политическую мину, готовую взорваться в любой момент. И пока настроения в обществе расходятся с курсом правительства, протесты будут возникать снова и снова – независимо от того, кто стоит за трибуной в Сеуле или за столом переговоров в Вашингтоне и Пекине.
Максим Крылов
Иллюстрация: «Евразия сегодня», Leonardo.ai
Другие Актуальное
Сергей Михневич, Дмитрий Новиков: «Сегодня Москве целесообразно ориентироваться не на количественные показатели, а на увеличение качества и глубины сотрудничества в высокопроизводительных отраслях»
16.02.2026 14:17:48
Рустем Сафронов: «Общее впечатление от Болгарии: евроинтеграция не слишком продвинула балканскую страну по пути прогресса»
13.02.2026 14:00:56
РИК: вероятные сценарии
Сергей Саенко: «Только через стратегическое планирование и институциональное укрепление возможно продвижение РИК на новый уровень»
13.02.2026 13:30:34