Корейская Народно-Демократическая Республика

Северная Корея оптимизирует свою дипломатическую сеть, делая ставку на тех партнёров, где санкционный режим соблюдается наименее строго и уже существует инфраструктура для цифрового обхода ограничений. «Евразия сегодня» публикует перевод статьи докторанта Кембриджского университета (Великобритания) Габриэллы Вангму Жакси для журнала The Diplomat о том, как Пхеньян выстраивает отношения со странами Юго-Восточной Азии, где идеологические связи и пробелы в санкционном режиме формируют новую дипломатическую карту региона.

---

В октябре 2025 года Пхеньян отметил 80-летие основания Трудовой партии Кореи (ТПК). На торжества прибыли высокие гости: генеральный секретарь Центрального комитета Коммунистической партии Вьетнама То Лам и президент Лаоса Тхонглун Сисулит. Визит вьетнамского лидера стал первым за последние 18 лет на столь высоком уровне. В том же месяце северокорейскую столицу посетил глава МИД Индонезии Сугионо – впервые за 12 лет. Результатом поездки стал подписанный меморандум о взаимопонимании. Джакарта также возобновила работу своего посольства в Пхеньяне в июле 2025 года, а в декабре президент Прабово Субианто назначил нового посла, который, впрочем, к февралю 2026 года ещё не приступил к обязанностям.

Параллельно с активизацией контактов с Ханоем, Вьентьяном и Джакартой Пхеньян заметно охладел к другим партнёрам по региону. В 2021 году были разорваны отношения с Малайзией, а в 2023-м КНДР закрыла семь посольств по всему миру (впрочем, ни одно из них не находилось в Юго-Восточной Азии). Все эти решения – часть системной оптимизации: Северная Корея перекраивает дипломатическую сеть, чтобы сократить издержки. В новой конфигурации приоритет отдаётся тем, с кем сохраняются идеологические скрепы и чей правоприменительный механизм наименее чувствителен к санкционным нарушениям.


Иерархия, а не изоляция

Как именно КНДР ранжирует своих партнёров, лучше всего видно по риторике северокорейской прессы. Материалы Центрального телеграфного агентства Кореи (KCNA) о странах Юго-Восточной Азии делятся на категории в зависимости от двух факторов: насколько партнёр идеологически близок и насколько строго он соблюдает санкции. В государстве, где все СМИ управляются из единого центра, сама манера подачи информации – уже политический сигнал. Большинство государств чётко вписываются в эту парадигму. А те, что из неё выбиваются, помогают понять, какой из двух критериев на деле оказывается решающим.

Высшую ступень в этой иерархии занимают Вьетнам и Лаос. С этими странами у Пхеньяна налажены прямые каналы связи между правящими партиями, которые позволяют вести диалог в обход более сдержанных министерств иностранных дел. KCNA описывает эти отношения в лексике «революционного братства». Так, связи с Вьетнамом характеризуются как узы «двух партий, двух стран, двух народов», а визиты официально именуются «дружественными».

Что касается Лаоса, то здесь отношения носят не только институциональный, но и почти династический характер. Сайсомпхон Фомвихан, высокопоставленный член Политбюро и председатель Национального собрания Лаоса, является сыном основателя современного лаосского государства. Визиты его отца в Пхеньян, регулярно проходившие с 1965 по 1992 год, до сих пор остаются частью живой исторической памяти, которую бережно хранит и поддерживает партийная инфраструктура обеих стран.

Камбоджа по формальным признакам относится к высшему уровню, однако ей недостаёт партийной основы. В 2001 году KCNA включило Пномпень в маршрут «официального дружественного визита» Ким Ён Нама наряду с Вьетнамом и Лаосом, и по сей день король Камбоджи направляет цветы в посольство КНДР в дни рождения северокорейских вождей. Но взаимодействие идёт именно по монархической, а не по партийной линии.

Индонезия занимает срединное положение. В Джакарте нет правящей коммунистической партии, а значит, отсутствуют и межпартийные каналы, и уцелевшая революционная инфраструктура. Связи, наработанные при первом президенте Индонезии Ахмеде Сукарно, были разорваны после разгрома местной компартии в 1965 году. Сегодня отношения выстраиваются вокруг индонезийской доктрины «бебас актиф» («независимая и активная») – внешнеполитической концепции, которая даёт формальное основание для взаимодействия с любыми странами. Визит министра и открытие посольства демонстрируют реальное оживление контактов, однако KCNA ясно даёт понять, что Индонезия не ровня Вьетнаму или Лаосу. Джакарту называют «историческим спутником», а в сообщениях делается упор на «взаимные интересы» и «региональную стабильность». Из-за отсутствия партийной инфраструктуры нынешнее сближение носит менее прочный характер и сильнее подвержено внешнему давлению.

Замыкают иерархию государства, с которыми Пхеньян утратил всякое взаимодействие. В 2021 году были разорваны отношения с Малайзией после экстрадиции гражданина КНДР в США – на сегодня это единственная страна в ЮВА, не имеющая дипотношений с Северной Кореей.

Сингапур де-факто находится в том же положении, хотя формального разрыва не было. Город-государство поддерживает дипломатические каналы, однако, будучи крупным финансовым центром, интегрированным в американскую систему правоприменения, неукоснительно соблюдает санкции. В сводках KCNA и Сингапур, и Малайзия появляются лишь в общих поздравительных списках, ничем не выделяясь на общем фоне. Там, где санкции работают без сбоев, Пхеньян не видит смысла тратить дипломатические ресурсы.

Мьянма стоит особняком, выпадая из этой трехступенчатой классификации. Военное сотрудничество двух изолированных режимов подчиняется собственной логике выживания.


Движущие силы ранжирования

Итак, в основе этого ранжирования лежат два независимых фактора. Первый – идеологическая близость: как следует из риторики KCNA, межпартийные связи Северной Кореи выдерживают любые испытания, будь то смена руководства в стране-партнёре или международные санкции. Второй фактор – качество соблюдения санкций, которое зависит не столько от доброй воли, сколько от регуляторных возможностей конкретного государства. Идеология определяет, где Пхеньян ищет дипломатического сближения, а уровень контроля – через кого он выстраивает теневые финансовые потоки.

И здесь ключевую роль играет не столько желание стран сотрудничать с санкционным режимом, сколько их техническая оснащённость. Государства, попавшие в «серый список» Группы разработки финансовых мер борьбы с отмыванием денег (ФАТФ), часто просто не имеют инфраструктуры для мониторинга потоков виртуальных активов, а значит, объективно не могут отследить подозрительные транзакции КНДР. Вьетнам и Лаос, занимающие высшую ступень в идеологической иерархии Пхеньяна, оба находятся в этом перечне. Их присутствие в «сером списке» лишь усиливает привлекательность этих стран для Северной Кореи: партийное братство накладывается на слабость финансового контроля. 

Однако отсутствие страны в списке ФАТФ (как в случае с Камбоджей или Таиландом) вовсе не гарантирует, что она не используется Пхеньяном. Там тоже фиксируется высокая активность северокорейских финансовых сетей, что доказывает: «серый список» отражает лишь часть картины. Решающим фактором становятся не формальные рейтинги, а конкретные лазейки в национальных системах правоприменения.

Яркий индикатор таких лазеек – Таиланд. Будучи формальным союзником США и не имея идеологических связей с КНДР, он по логике должен был бы оказаться на нижнем уровне дипломатической иерархии. Однако в докладах ООН задокументирована деятельность северокорейских совместных предприятий с участием граждан Таиланда. А независимые эксперты называют тайские казино и криптобиржи ключевыми узлами для отмывания кибердоходов КНДР. Через Бангкок не проходит ни один партийный канал, но там сосредоточена одна из самых плотных сетей нелегальных финансов региона. Это значит, что даже при отсутствии идеологического родства лазейки в правоприменении позволяют Пхеньяну проникнуть туда, куда не ведут партийные пути.

Финансовые махинации – лишь одно из направлений. В начале 2025 года Пхеньян отправил элитные команды айтишников из ведущих технических вузов в Китай и страны Юго-Восточной Азии. В Лаосе фирмы-прокладки готовят этих специалистов к работе: их выводят на фриланс-платформы под вымышленными именами. Октябрьский доклад Многосторонней группы по мониторингу санкций (Multilateral Sanctions Monitoring Team, MSMT) в отношении КНДР подробно описывает эту схему; по оценкам ООН, она приносит режиму до 600 млн долларов в год. Вырученные средства поступают по тем же идеологическим каналам, которые служат для них дипломатической ширмой.

Размах операций нарастает. Согласно данным аналитической компании Chainalysis, в 2025 году северокорейские хакеры похитили криптовалюты на сумму более 2 млрд долларов – это 59 % от общего объёма всех глобальных криптокраж. Для сравнения: эта цифра перекрывает всё, что Группа экспертов ООН должна была контролировать в рамках прежних санкций. Ещё в 2023 году высокопоставленный представитель администрации президента США подсчитал, что кибератаки покрывают около половины расходов на ракетную программу КНДР.


Закономерность и её границы

На первый взгляд может показаться, что Северная Корея просто извлекает выгоду из традиционной для АСЕАН политики «хеджирования» – стремления страховать риски за счёт балансирования между державами. Но если бы дело было только в этом, взаимодействие Пхеньяна с регионом было бы примерно равномерным. В реальности же спектр отношений простирается от полного разрыва дипотношений до визитов на высшем уровне.

Логика этой стратификации чётко прослеживается в дипломатическом календаре Пхеньяна. В марте 2024 года делегация Трудовой партии Кореи отправилась во Вьетнам и Лаос – единственные страны региона, где сохраняются межпартийные каналы связи. А уже в сентябре представители северокорейского МИД совершили более масштабное турне: они вновь посетили Ханой и Вьентьян, но маршрут дополнили Таиландом и Индонезией. Очевидна закономерность: партийная дипломатия прокладывает путь точечно, а следом за ней приходит дипломатия официальная, расширяя географию контактов.

Сворачивая присутствие в Африке и Европе, но наращивая его в Юго-Восточной Азии, Северная Корея демонстрирует не самоизоляцию, а смену курса. Возможно, это тонкий расчёт, а возможно, – вынужденный шаг дипломатов, которым проще работать там, где контакт налаживается быстрее. Впрочем, результат один: фокус внешней политики смещается.

Парадокс ситуации в том, что после вето России на работу Группы экспертов ООН новый надзорный орган – MSMT – был создан без учёта региональной специфики. Все его участники – союзники Вашингтона, и среди них нет ни одной страны Юго-Восточной Азии. Но именно здесь, в ЮВА, Пхеньян сейчас сосредоточил основные дипломатические усилия. Это несовпадение создает риск: новая санкционная архитектура, настроенная на старые угрозы, может просто не заметить, где именно вызревают следующие схемы обхода ограничений и формируется новая дипломатическая карта влияния КНДР.

---

Перевод Юлии Рождественской
Иллюстрация: «Евразия сегодня», Wikipedia