Дмитрий Аникин: «Я пытаюсь домыслить историю»

Дмитрий Аникин – поэт, автор книг «Разные сказки», «Нечетные сказки», «Сказки с другой стороны», член Союза писателей XXI века. Его стихотворные работы в свое время были опубликованы в таких изданиях, как Magazine, «Нижний Новгород», «Новая Литература», «Зарубежные задворки» и других. В интервью изданию «Евразия сегодня» литератор рассказал о своем проекте по переосмыслению сказок, а также о том, какое продолжение могут получить исторические события, если за них возьмется писатель.

– Литературные критики называют вас поэтом, открывшим новый жанр в литературе. Что это за жанр?

– Это скорее вопрос к литературным критикам. Ведь это их дело – классифицировать стихи по жанрам. Поэты – люди простые, они пишут как пишется. И даже если поэт сам является критиком как, например, Георгий Адамович, то в стихах он всё равно несколько наивен и теоретически абсолютно беспомощен. Но, оглядываясь на то, что я написал, можно сказать, что получился некий повествовательный поэтический жанр, чурающийся лирики и тяготеющий к эпосу. Может, когда-нибудь я обращусь к эпосу как таковому.

– Ваши книги «Нечётные сказки» и «Сказки с другой стороны» – это попытка переосмыслить сказки, известные еще с детства?

– Я бы не сказал, что это переосмысливание, это, скорее, домысливание, развитие, реализация некоторых потенциальных возможностей, заложенных в сказку изначально. Как Пушкин видел даль свободного романа, так я стараюсь разглядеть нечто в дали свободной сказки. В общем, можно сказать, что любое великое произведение литературы не закончено и, дай бог, чтобы не на нас закончилось.

– Вы ждете вдохновения, чтобы начать творить?

– Никогда не жду. Сажусь и пишу, а пишется или не пишется – неважно. Как говорится, карта не лошадь, к утру повезёт. И лучшие стихи у меня получаются именно в те дни, когда садишься к столу и вообще ничего не получается, всё из рук валится, но упорствуешь – и начинаются стихи.

– Как вы понимаете, что текст состоялся?

– Тут для меня всё просто. Это давно отработанный приём: если я без запинок могу прочесть текст вслух, то, значит, правка окончена. Можно в печать. Стихотворение должно звучать.

– В этом году будет опубликована третья ваша книга. Что за сказки в нее войдут?

– Это будут уже не сказки. В книге «Опыты русской истории» я пытаюсь домыслить, достроить историю. Тит Ливий написал книгу о походе Александра Македонского на Рим – о событии, которого не было, но которое должно было случиться. И разве такая история не повод для словесности? Тот, кто уверен, что у истории нет сослагательного наклонения, ничего в истории не понимает. Считать реализовавшиеся возможности единственно возможными – это какой-то наивный детерминизм. Представьте, что вы бросаете игральную кость, выпадает некое число. Оно определяет ваш выигрыш или проигрыш. Но разве после броска точки, числа с остальных, не выпавших, граней исчезают? Каждый миг всё может пойти вразнос и по разным путям, но есть такие времена, когда колебание исторических весов зримо и прямо-таки физически ощутимо! Рим после убийства Цезаря, Франция, Россия в феврале и октябре 1917 года. О таких временах писать интереснее всего. История в полном объёме – это история всех возможностей, случившихся и неслучившихся. Настоящая история – это дисциплина не научная, но поэтическая. Вот об этом и написана моя третья книга.

– Какую сказку или историю вы хотели бы переосмыслить в своих будущих произведениях?

– Мне давно хочется поработать с легендами артуровского цикла. Сам Артур – идеальный цивилизованный правитель, противостоящий окружающему варварству, Мерлин – свободно меняющий возраст, подчинивший время провидец, Ланцелот – идеальный рыцарь, лишний во всех историях Круглого стола. Невозможность для каждого из них добыть Святой Грааль. Сколько всего можно об этом рассказать. Или ещё вариант, неподходящий для меня, но кто-то может воспользоваться: король бриттов Артур, защищающий страну от вторжения англосаксов (ну и примкнувших к ним ютов). Очень современно и вполне соответствует тогдашним историческим реалиям. Рассказывали о короле Артуре древние легенды, о нем писали Кретьен де Труа, Мэлори, Теннисон, и каждый делал это по-своему. Чем больше вариантов, тем лучше королю Артуру.

– Какой он – читатель Дмитрия Аникина?

– Мне хочется надеяться, что меня читают люди разные, не сводимые к какому-то одному типу. Этакая «цветущая сложность» читающей публики, прямо по Константину Леонтьеву. А если серьёзно, то мне непонятно, кто сейчас читает стихи.

– А как ваша семья относится к тому, что отец семейства стал тёмным сказочником?

– Вряд ли кто-нибудь из моей семьи задавался вопросом, не следует ли как-то по-иному, по-новому трактовать меня в связи с написанными стихами, изданными книгами. Есть такое понятие – «жизнетворчество», когда поэт, писатель делает из своей жизни произведение литературы, по необходимости помещая в этот «текст» своих близких. Так вот мне жизнетворчество совершенно неинтересно, претит и в чужом, и тем более в собственном исполнении. Я стараюсь действовать по максиме Флобера: «Жить как буржуа, мыслить как полубог».

– Кто ваш любимый автор из современников?

– Из современных поэтов я больше всего ценю Ольгу Седакову. Если бы нынешний Нобелевский комитет придавал хоть какое-то значение качеству поэзии, то кто смог бы опередить Седакову на пути к премии? Ещё люблю стихи Сергея Гандлевского. А почему люблю именно этих поэтов, этого я и сам не знаю. Я человек с крайне неоригинальными вкусами: мне нравится классическая поэзия, а футуристические и постфутуристические эксперименты оставляют в лучшем случае равнодушным.

Екатерина Яковлева

Фото предоставлены героем публикации