Китайская Народная Республика

В современных международных отношениях наряду с традиционными инструментами политического и экономического влияния все более значимую роль приобретают невоенные формы воздействия, объединяемые понятием мягкой силы. Соответствующая концепция, предложенная Джозефом Наем, предполагает достижение внешнеполитических целей посредством привлекательности культуры, ценностей и модели развития государства, пишет в своей статье для журнала «Российское китаеведение» Михаил Смирнов.

---

Практическая реализация мягкой силы во многом осуществляется через механизмы публичной и культурной дипломатии, направленные на взаимодействие с зарубежной аудиторией, развитие гуманитарных контактов и укрепление международного доверия. В условиях глобальной конкуренции государств данные инструменты становятся важным элементом внешнеполитической стратегии и формирования благоприятной международной среды.

В начале XXI в. концепция мягкой силы получила широкое распространение за пределами западного политического пространства и была адаптирована рядом государств с учетом национальной специфики. Сам Дж. Най особенно выделял Азию как место, в котором способен возникнуть новый центр сосредоточения мягкой силы. Восточная Азия в начале XXI в. стала одним из наиболее динамичных регионов конкуренции мягкой силы. Наряду с Соединенными Штатами и Японией, традиционно воспринимаемыми в качестве лидеров культурной дипломатии, на международной арене все более активно заявляют о себе Китай и Республика Корея.

Особый интерес представляет китайская трактовка мягкой силы, в рамках которой культурная дипломатия рассматривается как один из ключевых инструментов продвижения национальных интересов и укрепления международного влияния КНР. Одним из ключевых инструментов данной стратегии стало создание сети Институтов Конфуция — государственных культурно-образовательных центров, призванных продвигать китайский язык и культуру за рубежом. С момента открытия первого Института Конфуция в 2004 г. эта сеть превратилась в крупнейшую в мире систему культурных центров, действующих более чем в 150 странах. Вместе с тем стремительное институциональное расширение Институтов Конфуция сопровождалось неоднозначной реакцией принимающих обществ: от положительного восприятия в ряде развивающихся стран до критики, закрытий и обвинений в политическом влиянии в западных демократиях.

В связи с этим возникает исследовательский вопрос: в какой степени Институты Конфуция являются эффективным инструментом культурной дипломатии и мягкой силы Китая и какие факторы ограничивают их способность формировать устойчивую привлекательность и доверие? <...>


Интерпретации концепции мягкой силы

Сам по себе термин «мягкая сила» достаточно многозначен и обширен, критики этого подхода к международным отношениям отмечают, что мягкую силу довольно сложно очертить определенными рамками и еще сложнее измерить ее влияние. Разные исследователи по-разному отвечают на вопрос о том, что же из себя представляет эта самая мягкая сила. Так, например, А.В. Лукин в своей статье «Китай: мягкая сила и псевдообщественная дипломатия», говоря об усилении мягкой силы Китая, приводит такую интерпретацию: «…необходимо, чтобы модель развития Китая стала более привлекательной. Для этого, по их мнению, необходимо вкладывать больше средств в пропагандистские усилия, популяризируя свои достижения, в том числе и на культурном фронте». А.В. Лукин подчеркивает необходимость мягкой силы для достижения внешнеполитических целей невоенными средствами, акцентируя внимание не на простом увлечении культурой, языком или историей, а превращением в агента влияния страны, которая проецирует эту мягкую силу.

Подобная интерпретация вызывает дискуссии в академической литературе. В случае определения мягкой силы как активной поддержки модели развития страны или поддержки внешнеполитического курса, к самой мягкой силе примешивается в том числе и пропаганда, а это уже не мягкая сила в ее чистом виде. Если обратиться автору концепта Дж. Наю, «мягкая сила — это способность формировать предпочтения других, а не принуждать их». Там же читаем: «Страна может добиться желаемых результатов в мировой политике, потому что другие страны, восхищающиеся ее ценностями, берущие с нее пример, стремящиеся к ее уровню процветания и открытости, хотят следовать за ней». Эта формулировка дает теоретическую основу: мягкая сила работает через привлекательность, культуру, ценности — а не через требование согласия с политикой или устройством государства.

Важным методологическим элементом концепции мягкой силы Дж. Ная является различие между ресурсами мягкой силы и ее результатами. Наличие культурных, исторических или образовательных ресурсов само по себе не означает автоматического формирования привлекательности или доверия. Как подчеркивает Най, ключевой проблемой мягкой силы является ее конверсия — способность трансформировать нематериальные ресурсы в устойчивые предпочтения и позитивное восприятие со стороны внешних аудиторий. В классической интерпретации поддержка политического курса является производным эффектом влияния мягкой силы, но не ее первоначальной целью.


В рамках подхода Ная принципиально важно различать привлекательность (attraction) и влияние (influence). Мягкая сила основывается прежде всего на способности вызывать добровольное притяжение, а не на стремлении непосредственно формировать политическое поведение внешних акторов. Попытки использовать культурные инструменты для прямого политического воздействия размывают границу между мягкой силой и пропагандой, снижая уровень доверия и подрывая саму основу привлекательности.

Рассмотрим еще одно определение мягкой силы: «Успех этой стратегии зависит от способностей государства создавать благоприятный образ, который остальной мир сочтет привлекательным. Это достигается с помощью нематериальных ресурсов, таких как: культура; политические ценности; и внешняя политика». Здесь мы вновь обращаем внимание на «привлекательность», хотя нельзя не отметить наличие рядом таких словосочетаний, как политические ценности и внешняя политика, но повторюсь, поддержка или согласие с ними не являются обязательным условием.

Как отмечалось во введении, именно культурная дипломатия отвечает за привлекательность с помощью культуры. Признанными гегемонами в этой сфере дипломатии являются США и Япония. Так, Япония активно проецирует свою культуру через различные государственные и негосударственные организации. Пусть это и не заставляет людей любить японскую систему государственной организации или японскую экономическую систему развития (хотя с этим можно поспорить), тем не менее, с точки зрения привлекательности культурной, Японии удалось совершить огромный скачок и приблизиться к США. В последнее время, однако, этот импульс сходит на нет, на арене появляются новые игроки, тоже из Азии. Корея и Китай уже догнали Японию в культурной сфере влияния, более того, они сами начали оказывать определенное «культурное давление» на своего соседа (стоит сказать про одержимость японцев корейскими дорамами и китайскими видеоиграми).


Китайское понимание мягкой силы

Прежде всего необходимо выяснить, как в самом Китае интерпретируют термин «мягкая сила», пришедший с Запада. Помимо уже известного нам определения Дж. Ная, китайские политологи акцентируют внимание на других составляющих мягкой силы. Так, например, туда также входят привлекательность стратегий развития государства, экономическая организация, информационная мощь идеологии, привлекательность социального строя, культурный потенциал и обаяние на международной арене.

Возможно, именно китайская формулировка ближе к тому, о чем говорит А.В. Лукин в своей статье, так как она подчеркивает первостепенность привлекательности государственного устройства, экономической модели и политического строя, однако и про культуру сказано несколько слов. Тем не менее, кажется, что это разработки именно китайских специалистов, адаптирующих западный концепт под свои реалии и политические цели. Даже обозначение для одного из движущих механизмов мягкой силы — публичной дипломатии — в Китае звучит как «дуйвай сюаньчуань» (внешняя пропаганда). Понимание китайскими политиками того, как правильно заниматься публичной дипломатией сильно отличается от принятой на западе модели. Традиционная китайская дипломатия делает упор на отношения на высоком уровне, игнорируя при этом все, что происходит ниже. Страны рассматриваются через призму внутреннего опыта Китая. Сюда можно отнести и китайскую точку зрения в сильных позициях страны, если ее военная мощь и количество населения достаточно внушительны, и убеждение, что Китай должны уважать за историю и культуру, отсюда, возможно, такое пренебрежение культурной составляющей влияния мягкой силы Китая.

В отличие от западной трактовки мягкой силы, основанной на разграничении культуры, политики и идеологии, китайская версия данного концепта формируется в рамках иной понятийной и нормативной логики. Как показывают исследования Е.И. Зеленева и М.А. Солощевой, внешняя политика Китая выстраивается как комплексный и стратегический проект, в рамках которого экономические, культурные, идеологические и политические инструменты используются во взаимосвязи и подчинены единой стратегической логике. В этом контексте культурная дипломатия выступает не самостоятельной сферой обменов, а элементом более широкой системы внешнего воздействия.


В китайских исследованиях 2010-х гг. уже можно проследить эволюцию в интерпретации концепта мягкой силы. Если в ранних работах акцент делался на политической модели и государственном управлении, теперь в исследованиях начинает преобладать культурно-экономический контекст. Так, У Ю в своем исследовании отмечает возросшую активность распространения китайского языка, особенно с помощью институтов Конфуция, увеличение количества проводимых международных мероприятий, в том числе культурной направленности, а также активизацию использования средств массовой информации для распространения культурного влияния Китая. Кроме того, современные работы китайских авторов подчеркивают институционализацию мягкой силы как элемента государственной стратегии и обращают внимание не только на проблемы ее восприятия за рубежом, но и на неоднородность понимания концепта внутри КНР, что существенно понижает эффективность использования мягкой силы.

Экономический рост, политическая стабильность и управляемость развития рассматриваются китайской элитой не только как внутреннее достижение, но и как фактор внешнего влияния, способный формировать позитивное восприятие Китая за рубежом. Тем самым модель развития становится частью того, что в западной терминологии описывается как ресурсы мягкой силы, однако в китайском дискурсе она не отделяется от идеологического и политического измерений.

Особенно наглядно данная логика проявляется в анализе китайской политики в Африке. В совместных работах Зеленева и Солощевой вводится концепция «стран-последователей», под которыми понимаются государства, не только сотрудничающие с Китаем, но и позитивно воспринимающие китайский опыт государственного управления и разделяющие ключевые элементы его внешнеполитического нарратива. Формирование таких стран-последователей предполагает не просто культурную симпатию, а более глубокую степень идейного и политического сближения, что существенно выходит за рамки западного понимания мягкой силы как исключительно привлекательного ресурса. Культурные и образовательные инициативы в этом случае функционируют не как нейтральные каналы обмена, а как элементы более широкой системы внешнеполитической коммуникации.

Вместе с тем, как отмечают С.В. Кривохиж и Е.Д. Соболева, современное понимание влияния Китая на международной арене выходит за рамки классической концепции мягкой силы и связано с формированием дискурсивной гегемонии, то есть способности продвигать и закреплять собственные идеи, ценности и нормы в международном пространстве. В этом контексте экономическая и политическая модель Китая выступает не только как объект восприятия, но и как элемент стратегического нарратива, направленного на переосмысление существующего мирового порядка.

Впрочем, такое количество разнообразных подходов к объяснению того, что же из себя представляет мягкая сила и каким образом ее эффективнее всего проецировать на другие страны, объяснимо тем, что с момента создания данного концепта Дж. Наем прошло уже 30 лет. В западной науке появилось большое количество интерпретаций, а если и создатели данного термина испытывают проблемы с его определением, неудивительно, что среди китайских исследователей нет единого мнения. Е.В. Журавлева отмечает, что среди всех возможных разъяснений сущности мягкой силы в китайской науке можно выделить два подхода. Первый — о ключевом положении культуры, второй — о необходимости использовать и политическую составляющую мягкой силы. Наличие таких разных направлений в самом понимании концепта и обусловливает двойственность политики КНР в данном направлении.


Эволюция концепта на съездах КПК

Формирование мягкой силы Китая в современном понимании началось в 2002 г. в отчетном докладе ЦК КПК 16-му съезду партии. Первоначально речь шла лишь о концептуальном противодействии иностранным политико-идеологическим и культурно-экономическим акциям, указывавшим на рост «китайской угрозы» и предвещавшим неминуемый крах китайских реформ.


Исходя из направлений распространения мягкой силы, можно определить и основные цели культурной дипломатии (КД), которые тесно связаны с достижением внешнеполитических интересов и нейтрализацией негативных стереотипов:

• Основная задача КД — объяснить Китай миру и помочь иностранной общественности узнать настоящий Китай. Власти КНР стремятся к формированию позитивного образа в странах-партнерах. Именно помощь мягкой силы является краеугольным камнем в формировании позитивного международного имиджа.
• КД используется для борьбы с «китайской угрозой» в общественном мнении. Китай стремится успокоить своих соседей и разъяснить, что его «возвышение» не угрожает другим странам, а наоборот, способствует совместному процветанию.
• КД призвана способствовать мирному подъему Китая как глобальной державы. Китайская модель развития, ориентированная на экономический рост и политическую стабильность, представляется привлекательной для развивающихся стран (особенно в Африке и Юго-Восточной Азии), которые готовы отказаться от некоторых гражданских свобод в обмен на гарантии роста благосостояния.

На XVIII съезде КПК (2012 г.) концепция мягкой силы была интегрирована в стратегию национального возрождения, где культура стала рассматриваться как фундамент международной конкурентоспособности Китая. В отчете с этого съезда (который Ху Цзиньтао озвучил от имени Центрального комитета) впервые появилось четкое признание роста культурной мягкой силы как элемента национального развития.

Кроме того, в отчете подчеркивается «углубление социалистической системы ценностей» и расширение культурной продукции, что напрямую коррелирует с попытками создания устойчивого культурного капитала за рубежом — ключевого компонента мягкой силы.

К XIX съезду КПК (2017 г.) концепция мягкой силы в китайском политическом дискурсе претерпела существенную трансформацию. Если на XVIII съезде акцент делался преимущественно на культурном возрождении и укреплении национальной идентичности, то в период подготовки XIX съезда мягкая сила стала рассматриваться как элемент формирования международного дискурсивного влияния Китая.


Как отмечает И.Е. Денисов, в эпоху Си Цзиньпина на первый план выдвигается задача укрепления «международной дискурсивной силы», понимаемой как способность формировать глобальную мировую повестку и влиять на международные отношения. Китай вновь заимствует западный концепт и адаптирует его под свои нужды. Однако является ли «дискурсивная сила» действительно чем-то новым, не относящимся к мягкой силе? Ответить на этот вопрос будет возможно только по прошествии некоторого времени, которое необходимо для подведения промежуточных итогов новой стратегии.

Несмотря на новые направления во внешней политике в докладе Си Цзиньпина на XX съезде Коммунистической партии Китая (2022 г.) концепция мягкой силы все еще используется в качестве одного из основных пунктов. В документе подчеркивается необходимость повышения качества культурной мягкой силы и улучшения международной коммуникации Китая, а также продвижения китайской культуры и укрепления ее привлекательности за рубежом.

Таким образом, китайская концепция мягкой силы прошла несколько этапов, прежде чем пришла к нынешнему состоянию. Эта современная интерпретация объединяет многовековые культурные основы с «социалистическими ценностями», которые распространяются почти на все сферы общественной жизни, придавая китайской интерпретации значительно больший масштаб и политический вес, чем «оригинал» Ная. Современная китайская мягкая сила — это прагматичная сила, которая остается мягкой, только пока это выгодно. Это свидетельствует о том, что она перестала быть узкокультурным инструментом и стала частью широкой государственной стратегии формирования международного имиджа и глобального влияния.


Особенности китайской мягкой силы

В случае Китая стоит обратить внимание на принципиальное различие между мягкой силой как пассивно возникающей привлекательностью, основанной на восприятии культуры, ценностей и политического устройства, и целенаправленными государственными проектами по продвижению национального образа за рубежом. В китайском дискурсе мягкая сила, как правило, рассматривается именно как активный государственный проект, требующий институциональной поддержки, финансирования и координации со стороны властей, а не как спонтанный результат культурного развития.

Так, например, Ш. Бреслин в своей статье предлагает аналитически разделять различные формы «нематериальной» силы Китая, включая собственно мягкую силу, национальное имиджевое продвижение и нормативное влияние. Деятельность Институтов Конфуция, с его точки зрения, в большей степени относится ко второму измерению — активному формированию предпочтительного образа Китая, нежели к мягкой силе в узком «найевском» смысле, основанной на добровольной привлекательности. Такое разграничение позволяет точнее оценивать как возможности, так и ограничения китайской культурной дипломатии, не смешивая различные механизмы внешнего воздействия.

Одним из наиболее авторитетных исследований, посвященных анализу эффективности мягкой силы Китая, является работа Б. Гилла и Я. Хуана, в которой внимание сосредоточено на соотношении ресурсов мягкой силы и реальных внешнеполитических результатов. Авторы подчеркивают, что наличие значительных культурных, исторических и образовательных ресурсов само по себе не гарантирует успешной конверсии мягкой силы в устойчивое международное влияние. Гилл и Хуан выделяют ряд структурных ограничений, препятствующих эффективной реализации китайской мягкой силы. К их числу относятся, во-первых, дисбаланс между масштабами культурных инициатив и условиями их автономного функционирования, во-вторых, проблемы легитимности китайской внешней политики в ряде регионов, и, в-третьих, недостаточная согласованность между различными элементами государственной стратегии — внешнеполитическими установками, идеологическими нарративами и националистической риторикой.


Структура ИК и их восприятие за рубежом

Одной из первых стратегий, реализованных в рамках продвижения мягкой силы, стало создание Институтов Конфуция (ИК). В 2004 г. первый Институт был открыт в Сеуле, по состоянию на 2016 г. в мире насчитывалось 500 Институтов Конфуция в 134 странах. ИК являются государственными культурно-образовательными центрами, создаваемыми на базе зарубежных учебных заведений — партнеров КНР, а значит Институты становились движущей силой именно культурной дипломатии, отвечающий исключительно за этот аспект в рамках общего концепта продвижения китайской мягкой силы.

Институты Конфуция создаются на основе соглашений между принимающим университетом, китайским университетом-партнером и координирующей организацией «Ханьбань» (в настоящее время — Центр по развитию языкового образования и сотрудничества при Министерстве образования КНР). Организационная модель предполагает систему двойного руководства: директор назначается как китайской стороной, так и принимающим университетом, а стратегические решения принимаются на основе согласования. Финансирование носит смешанный характер — китайская сторона обеспечивает стартовый капитал, направляет преподавателей и методические материалы, тогда как принимающий вуз предоставляет инфраструктуру и административную поддержку.

Формально Институты Конфуция функционируют как подразделения принимающих университетов, однако содержание образовательных программ и кадровая политика в значительной степени координируются китайской стороной. Подобная модель сочетает элементы партнерства и институционального контроля, что обусловливает дискуссии о пределах академической автономии данных структур.


Как отмечалось ранее, Институты Конфуция выступают передовой формой культурного присутствия Китая, выполняя роль инструмента продвижения не только языка и искусства, но и мягкой силы в целом. Помимо образовательных задач, они способствуют расширению влияния китайской культуры и повышению ее привлекательности на глобальном уровне. Кроме того, деятельность Институтов Конфуция имеет стратегический образовательный аспект: они формируют сообщество учащихся, которые впоследствии становятся потенциальными студентами китайских вузов. Таким образом, через систему институтов создается социальная и интеллектуальная база будущих специалистов и лидеров общественного мнения, настроенных доброжелательно по отношению к Китаю и его культурным ценностям.

Несмотря на значительные успехи Институтов Конфуция в продвижении китайского языка и культуры за рубежом, их деятельность столкнулась с серьезным внешним вызовом — проблемой доверия. В ряде западных стран эти учреждения все чаще рассматриваются как инструменты политического влияния Китая, а не как площадки культурного обмена. Средства массовой информации нередко характеризуют Институты Конфуция как органы идеологической пропаганды, продвигающие официальную позицию Пекина.

Постоянное внимание к вопросам китайского языка и культуры иногда приводило к тому, что студенты начинали воспринимать китайскую точку зрения по политически чувствительным темам — таким как Тайвань и Тибет, что вызывало беспокойство в университетах, придерживающихся принципов академической свободы и нейтральности образования. Возвращаясь к вопросу о том, может ли культура проецировать и политические ценности, как выясняется — может. Вследствие этого ряд зарубежных вузов, включая Университет Чикаго, приняли решение прекратить сотрудничество с китайской стороной и закрыть Институты Конфуция.

При этом даже некоторые китайские исследователи признают, что формирование негативного отношения во многом связано с чрезмерным участием государственных структур КНР в деятельности институтов, что порождает обвинения в культурной экспансии и подпитывает восприятие концепции «китайской угрозы».

С другой стороны, ИК и в целом политика мягкой силы КНР воспринимаются позитивно во многих развивающихся странах. Китайская модель развития привлекательна для стран Африки, Латинской Америки и Юго-Восточной Азии, которые видят в КНР мощную нацию, способную обеспечить политическую стабильность, экономический рост и процветание.

В странах Африки привлекательность китайской модели развития во многом связана с экономическим сотрудничеством и инфраструктурными инвестициями, которые сопровождаются активной медийной стратегией Китая. Исследования показывают, что сочетание экономического присутствия и расширения китайских медиаплатформ формирует альтернативный дискурс развития, отличающийся от западных моделей. При этом образовательные программы и культурные инициативы рассматриваются как часть более широкой стратегии укрепления двусторонних связей.

В Латинской Америке (например, в Перу и Чили) интерес к китайскому языку и образовательным программам во многом обусловлен растущими торгово-экономическими связями с КНР. Исследования подчеркивают, что Институты Конфуция здесь функционируют преимущественно как механизм повышения профессиональной конкурентоспособности студентов в условиях углубляющегося экономического взаимодействия.


Таким образом, позитивное восприятие китайской мягкой силы в развивающихся регионах определяется не только культурной привлекательностью, но и прагматическими соображениями, связанными с экономическими возможностями и альтернативной моделью модернизации. В отличие от западных стран, где деятельность Институтов Конфуция часто рассматривается через призму академической автономии, правительство развивающихся государств интересует в основном практическая составляющая сотрудничества.


Эффективность Институтов Конфуция

Вопрос об эффективности Институтов Конфуция как инструмента мягкой силы Китая является одним из ключевых в изучении культурной дипломатии современного Китая. С момента основания первого Института в 2004 г. Китай к концу 2010-х гг. построил крупнейшую в мире сеть культурных центров, насчитывающую, по данным «Ханьбань», более 530 Институтов Конфуция в более чем 150 странах мира. Эта сеть стала главным каналом продвижения китайского языка, культуры и образовательных программ, а также инструментом формирования позитивного образа Китая на международной арене.

С одной стороны, деятельность Институтов Конфуция демонстрирует высокий уровень результативности в количественном и институциональном аспектах. Ежегодно десятки тысяч студентов по всему миру изучают китайский язык и культуру в рамках программ этих центров, принимают участие в культурных фестивалях, конкурсах и образовательных обменах. Именно благодаря этим Институтам китайский язык стал одним из самых быстрорастущих по числу изучающих в мире, а само восприятие Китая у зарубежной молодежи стало более ассоциироваться с современными и культурными ценностями, а не исключительно с экономической мощью и авторитаризмом.

На начало 2020-х ежегодно десятки тысяч студентов по всему миру изучают китайский язык и культуру в рамках программ Институтов Конфуция, участвуют в культурных фестивалях и образовательных обменах. Согласно официальным данным, число изучающих китайский язык иностранцев в мире превысило 20 млн человек, а количество всех тех, кто изучает и использует его, приближается к 200 млн человек по всему миру, что свидетельствует о значительном росте интереса к китайской языковой и культурной среде в мире. Деятельность почти 500 Институтов Конфуция в 161 стране создает широкую инфраструктуру для этого образовательного процесса.

Более того, Институты Конфуция выполняют функцию мягкого посредничества, создавая платформу для диалога и культурного взаимодействия между Китаем и принимающими странами. Они способствуют укреплению академического и образовательного сотрудничества, а также развитию публичной дипломатии.

Если в период руководства Ху Цзиньтао подобная деятельность соотносилась с концепцией «гармоничного мира» («хэсе шицзе»), то в эпоху Си Цзиньпина она встроена в более широкую стратегию формирования «сообщества единой судьбы человечества» («жэньлэй минюнь гунтунти»). В современном партийном дискурсе развитие культурного сотрудничества и международных образовательных связей рассматривается как инструмент укрепления культурной уверенности Китая и расширения его международного влияния.


С другой стороны, деятельность Институтов Конфуция вызвала значительные дискуссии в академической и политической среде. В ряде стран они подверглись критике в связи с возможным влиянием китайского государства на академическую свободу и содержание образовательных программ. С конца 2010-х гг. в некоторых государствах начался процесс закрытия или реорганизации этих центров. Так, в США число Институтов Конфуция сократилось примерно со 100 в 2019 г. до менее чем пяти в начале 2020-х гг. По данным Национальной ассоциации ученых, из 118 Институтов, ранее действовавших в США, 104 были закрыты или находились в процессе закрытия. Аналогичные процессы наблюдались и в Европе: например, в последние годы были закрыты Институты в Центральной Европе, например, в университетах Лиона и Нантера во Франции.

Таким образом, эффективность Институтов Конфуция как инструмента мягкой силы напрямую зависит от контекста восприятия Китая в принимающем обществе. Как уже отмечалось, в странах Африки, Латинской Америки и Юго-Восточной Азии, где влияние Китая воспринимается преимущественно позитивно, деятельность Институтов воспринимается как возможность образовательного и культурного развития. В то же время в западных демократиях, где культурная дипломатия Китая нередко интерпретируется как элемент государственной пропаганды, они теряют свою привлекательность и не достигают целей «убеждения через привлекательность».


Заключение

Уже на уровне понимания мягкой силы Китай обозначил для себя несколько другие цели, по сравнению с создателем этого концепта Дж. Наем. Кроме стандартной привлекательности, базирующейся на культуре, ценностях, политике, Китай привносит в концепт новые содержательные элементы. Если в западной теории мягкая сила рассматривается прежде всего как способность государства добиваться желаемых результатов за счет привлекательности культуры, ценностей и политических институтов, то китайская интерпретация этого концепта включает также элементы стратегического продвижения национальной модели развития. В результате мягкая сила КНР приобретает более комплексный характер, сочетая культурную дипломатию, экономическое влияние и элементы политической презентации китайской модели управления.

Сама идея таких институтов, как ИК, не нова и достаточно продуктивна (стоит вспомнить хотя бы Японский Фонд или Институты Гете). Китай показал, что готов вкладывать серьезные ресурсы для распространения своего культурного влияния за рубежем. Однако китайские Институты функционируют в условиях более высокой степени государственного участия и контроля, что в сочетании с геополитическими факторами усиливает подозрения со стороны западных стран. В результате деятельность Институтов Конфуция оказывается в центре политических дискуссий о влиянии Китая на академическую среду.

Говоря об эффективности ИК, стоит признать, что за небольшой промежуток времени они действительно стали разветвленной сетью образовательных организаций, охватывающих огромное количество стран. Интерес к китайской культуре и языку действительно усиливается с каждым годом, несмотря на активный скептицизм западных стран, но у всего есть предел, и если Китай не начнет предпринимать серьезные шаги по реорганизации Институтов, этот проект рискует остаться только инициативой, реализуемой в развивающихся странах, где основными аспектами привлекательности Китай скорее служат та самая модель экономического развития и политический строй, которые и сам Китай считает первостепенными.

Вместе с тем дальнейшая эффективность данного механизма во многом зависит от способности Китая адаптировать свою стратегию мягкой силы к ожиданиям международного сообщества. Повышение прозрачности деятельности Институтов, расширение академической автономии и диверсификация исследовательских программ могли бы снизить уровень политизации вокруг этих структур и укрепить их культурно-образовательную роль.

Таким образом, Институты Конфуция являются важным элементом современной китайской стратегии мягкой силы, однако их деятельность отражает специфику китайского подхода к данному концепту. В отличие от классической «найевской» модели, китайская версия мягкой силы стремится интегрировать культурное влияние, экономическое сотрудничество и политическое позиционирование государства. Именно эта особенность одновременно обеспечивает масштабность китайских инициатив и порождает противоречивое отношение к ним на международной арене.

---

Иллюстрация: «Евразия сегодня», Leonardo.ai