«Из китайского блокнота». Приливы и отливы
10.12.2025 18:00:00
Издание «Евразия сегодня» продолжает публикацию фрагментов из книги экс генерального секретаря ШОС, профессора Академии государственного управления при президенте Таджикистана Рашида Алимова «Всё, чем я так дорожу», выпущенной издательством «У Никитских ворот».
Рашид Алимов рассказывает, что с ноября 2005 года по декабрь 2015 года он работал в Китайской Народной Республике в качестве Чрезвычайного и Полномочного Посла Республики Таджикистан. За это время, по его словам, он побывал практически во всех уголках страны, отметив удивительное сочетание бережного отношения к многовековым традициям и стремительно наступающей современной жизни. Именно этим наблюдениям и посвящена часть его труда, представленная в публикуемых фрагментах.
О других международных впечатлениях автора, в частности о его заметках, связанных с ООН, можно прочитать на сайте издания «За рубежом» (входит в Евразийскую медиагруппу).
Мелодично зазвонил колокольчик, я открыл дверь гостиничного номера: два уже знакомых молодых, спортивного телосложения симпатичных китайца занесли завтрак. В пятый и последний раз за время нашего пребывания на приморской вилле. За это время повар ни разу не повторился. Повторялся только деревянный поднос из до блеска отполированного дуба да белоснежные хрустящие в руках салфетки со сверкающим серебром столовым набором. Да, ещё неизменным был фантастический вид на бухту, величественную гору напротив виллы и открытое тёплым ветрам Южно-Китайское море, в котором на фоне лениво передвигающихся гигантских барж забавно и игрушечно смотрелся одинокий рыбак на плоскодонке. Старое и немощное часто соседствует с современным и всесильным. Придёт время и всесильный займёт место отживающего свой век. Такова логика развития...
В это трудно поверить, но каждое утро я сам являюсь свидетелем картинки из далёкого прошлого: рыбак на небольшом деревянном плоту с двумя вёслами, установленными крест-накрест на высоте его плеч, объезжает обширное водное пространство, расположившееся между бухтой и открывающимся Южно-Китайским морем. С шести часов утра (а может быть, и раньше) и до позднего вечера он гребёт от одной рыболовной сетки к другой, утром устанавливая их, а вечером проверяя, не попалась ли рыба, достойная быть украшением праздничного стола богатых китайцев, предпочитающих свежие дары моря замороженным экземплярам. Не исключаю, что и повар, который готовит нам изысканные блюда (он обучался во Франции и не уступает поварам лучших европейских ресторанов) приобретает живую рыбу у этого рыбака. Иначе трудно себе представить, как трудяга-рыбак выживает, работая вёслами весь световой день. Очевидно, что достойную оплату за свой тяжелейший, изнурительный труд он может получить исключительно от богатых китайцев, в праздничные октябрьские дни желающих вкусить европейский уровень жизни, не отплывая далеко от родных берегов. Меня одолевает стыд, когда я с удовольствием проглатываю очередной кусочек безбрежной фантазии морской природы, и перед моими глазами возникает образ жилистого китайского рыбака, на лёгком плоту в одиночестве под палящим солнцем ищущего для моего ужина диковинную рыбу. Мне стыдно, но ничего поделать с этим не могу, так как по сути являюсь гостем не только китайского народа, но и на этой Земле...
Вкус у повара действительно безупречный. Как-то мой старый друг по ООН, теперь уже бывший министр иностранных дел Китая Ли Чжаосинь, рассуждая за обедом в Шанхае о жизни китайских эмигрантов в Нью-Йорке, поделился со мной интересным наблюдением: «Каждый китаец, живущий за границей – прекрасный повар», – произнёс он и хитро улыбнулся. Я его понял: в восприятии далёких от китайской кухни людей всё, что подаётся в китайских ресторанчиках за рубежами Китая, воспринимается как образец традиционной, окутанной загадками и фантазией обывателей, классической китайской кухни. На самом деле это далеко не так: китайскую кухню в ресторанах Нью-Йорка, Лос-Анджелеса и Сан-Франциско с разнообразными блюдами, подаваемыми в Пекине, Шанхае и Гонконге объединяет разве что рис и лапша, остальное всё от лукавого.
Наслаждаясь в прошедшие дни искусством повара, хочу заметить, что не каждый китаец, получивший высшее кулинарное образование во Франции, способен превзойти своих маститых педагогов. За четыре дня Мастер приготовил нам тридцать два французских блюда, каждое из которых можно назвать произведением искусства, не только уникальным по вкусу, но и непревзойдённым по дизайну. Это были праздничные дни для желудка, моментально отразившиеся на моих весовых показателях. Повар же воплощал в себе редко встречающееся сегодня сочетание в одном лице профессионального Мастера-кулинара и неординарно мыслящего художника, тонко чувствующего богатый мир цвета и глубоко разбирающегося в широком наборе экологически чистых продуктов, доступных лишь для ничтожно малой части китайцев. При этом – исключительно скромный и застенчивый человек. Как и все талантливые и одарённые люди. Я буду долго и с благодарностью вспоминать о нём...
Небольшая трёхэтажная вилла встроена в гранитную скалу. Верхний этаж – спальня, нижний – просторный зал с чёрным роялем, баром и выходом на персональный бассейн с джакузи. Балкон второго этажа, выполняющего роль гостиной, висит над морем. Кажется, сделай шаг, и окунёшься в морскую пучину. Но я воздерживаюсь: расстояние между балконом и водной гладью – примерно с десятиэтажный дом. Днём это ощутимо, так как рыбак, промышляющий в лагуне, кажется игрушечным. Но ночью ощущение расстояния стирается.
Где-то рядом в такт морскому прибою играет музыка. Блюз... Гора напротив, если приглядеться, вдруг начинает медленно двигаться: оказывается, это гигантских размеров судно с нагруженными под завязку контейнерами на борту. Недалеко порт Шэньчжэнь. Освещённая фонарями дорога серпантином вьётся вокруг горы, словно спящий дракон, вытянувший своё длинное горбатое тело в глубь морской бухты. Изредка по горной дороге промчится машина. Ход её движения не слышен: шум морской волны заглушает рокот мотора. Крайне редко можно услышать и тявканье собаки. Не лай, а именно тявканье, так как богатые китайцы предпочитают экзотических собак. Одна из таких, очень похожая на миниатюрную лисицу, сегодня с удовольствием купалась в море вместе со своей хозяйкой. Заливисто поют сверчки. На фоне едва уловимого шума волны их голоса звучат громко и пронзительно. Экологически чистая зона.
Ночью моря не видно. Оно проявляется там, где бьёт движущийся луч берегового прожектора. В других местах при сильном воображении вместо моря можно представить себе пустыню. В Казахстане так и было: ночью вышел в степь – и кажется, вокруг пустота. Запрокинешь голову назад, посмотришь в чёрное небо – звёзды с ладонь! Они присутствуют и здесь. Их много, они теснят друг друга. Наверное, если выйти сейчас в море, то можно увидеть их отражение. Тогда море станет небом, а небо – морем. Может быть, когда-то так и было, а потом в одно мгновение всё перевернулось. В жизни тоже так бывает. В такой момент важно суметь удержаться, можно и за звезду. Но для этого должны быть ночь, море и ты. Посередине...
Я прощаюсь с этим райским местом спокойно, без сожаления. Сожалеть значит переживать. Я рад тому, что эта вилла принадлежит не мне, а моим китайским друзьям. Они в очередной раз подтвердили умение быть гостеприимными хозяевами. Благодаря им и природе я научился каждый день минимум два раза преодолевать 196 ступенек вверх и вниз. Сегодня утром я попрощался с каждой из них, спустившись и поднявшись по гранитной лестнице, искусно вписанной в скалистый рельеф. Поблагодарил я и Солнце, красным диском медленно встающее из-за восточной горы. Махнул рукой рыбаку, проплывшему рядом со мной на своём сбитом из нескольких досок суденышке. Рыбак не отреагировал на мои приветствия и продолжал сосредоточенно грести: сегодня наш повар не купит у него экзотической рыбы по причине нашего отъезда.
Я прощаюсь с ласковым морем и частным пляжем с мелким белым песком, – роскошью в условиях перенаселённого Китая. Прощаюсь со скалами, – их и в Таджикистане хватает. Прощаюсь со сверчками и поющими птицами, оккупировавшими изумрудного цвета деревья, которые густыми рощами покрывают отвесные скалы. Их звонкие голоса напомнили мне моё детство и фильмы с непобедимым Брюсом Ли...
Мы вместе подошли к статуе Будды, изображающей здоровье. Он зажёг три свечи-тростинки, и запах сладкого дыма мгновенно заполнил пространство. Он что-то произнёс на древнекитайском языке, и мне без переводчика стало понятно, что молитва была о возвращении мне утраченного здоровья.
Он улыбнулся и предложил сесть в массивные кресла по обе стороны Будды здоровья. Мы сели. Перед нами появился невысокого роста физически крепкий молодой китаец, – современная копия выдающегося бойца и киноактера. Он поклонился нам и через мгновение установил между нами и собой небольшую тумбочку с двумя серыми речными булыжниками на бархатной подушке. Поклонившись ещё раз, он присел, взял небольшой кусок отполированной доски, осторожно установил его на тумбочку и на её поверхность нежно положил один из булыжников. Сделав растяжку, он глубоко присел и начал громко дышать животом, шумно выпуская воздух из ноздрей. Складывалось впечатление, что внутри этого жилистого молодого человека работает паровая машина, которая готовится сдвинуть тяжёлый состав поезда с места. Не хватало только реального пара, плотной и могучей струёй выходящего из его раскрывающихся ноздрей. На мгновение он задержал воздух в своём мускулистом теле и, крикнув, ударил ребром ладони правой руки по булыжнику: третью часть железного камня срезало как бритвой кусок материи. Он встал, взял два куска булыжника и преподнёс их мне. Вновь вернулся к исходной позиции и повторил все движения во второй раз. Через несколько секунд второй булыжник валялся перед нашими глазами, разрезанный на две равные части. Наставник жестом пригласил бойца к нам и попросил продемонстрировать свою ладонь. Я потрогал её: мягкая ткань, как у меня. Красноватый цвет кожи мог свидетельствовать о том, что несколько минут назад ладонь соприкасалась с твёрдым предметом. Но чтобы она с лёгкостью разрезала булыжники, нельзя было представить даже при сильном напряжении фантазии.
– Это и есть Дао, – спокойно произнёс Учитель и в хитрой улыбке обнажил ровный ряд своих беломраморных зубов...
Я глубоко вдыхаю мягкий и чистейший морской воздух, потому что в Пекине не будет хватать не только кислорода, но и собственно безопасного воздуха. Но я знаю, что быстро привыкну к нему, потому что этот воздух – с тяжёлыми частицами и со вкусом угля и копоти, оставляющий несмываемые чёрные полоски на воротниках моих рубашек – уже давно стал родным для моих лёгких.
Я тепло прощаюсь с персоналом, который, кроме нас, все эти дни больше никого не обслуживал, но делал это так, будто бы мы были их начальниками. В Китае традиционно, со времён Конфуция, уважают родителей и начальников. Первые дарованы Всевышним, вторые дают возможность существовать. Родители в массе своей бескорыстны, а начальниками всегда движет желание показать своё превосходство. Моё желание продемонстрировать собственную демократичность воспринято не было, хотя по-особому, по-китайски, приветствовалось открытой улыбкой и сдержанным рукопожатием. Китайцы в массе своей – люди, которые не любят публично демонстрировать свои эмоции, – считается, что сдержанность – отражение воспитанности. Обниматься в Китае также не принято: дурной тон. Ну а что касается юмора, то однозначно можно констатировать, что анекдоты про новых русских или про евреев в Поднебесье на китайский язык не переводятся: другой мир и другая культура.
Прощаюсь и ловлю себя на мысли, что мне немного неловко от осознания того, что они «служили» нам эти четыре дня. В то же время, сопротивляясь этой мысли, успокаиваю себя другой: будем считать, что мы жили в гостинице, где люди разделены на гостей и обслуживающий их персонал. В этом – в попытке умиротворить себя – проявляется разность в воспитании: я продукт воспитания в духе коллективизма, а меня, иностранца, воспринимают как представителя западной культуры, воспитанного в духе индивидуализма. В Китае успешно уживаются высокие идеалы социализма и жёсткие правила капитализма. Удивительная страна...
Я покидаю этот чудесный уголок природы без сожаления. И это искренне, без позёрства. Я никогда не жалею о тех местах, которые покидаю. Я никогда не говорю им: «До свидания». К чему самообман? Но я знаю, что за отливом всегда неумолимо приходит время прилива...
Завтрак закончен, чемодан уложен в багажник автомобиля. Садимся на дорожку, несколько секунд молчим, синхронно встаём и направляемся к машине. В последний момент, перед открытой дверью, я разворачиваюсь и возвращаюсь на балкон виллы. Отсюда отчётливо виден пока ещё пустой пляж без следов на песке, с широкой ещё не высохшей линией, оставленной последней волной, совсем недавно откатившейся от берега. Отлив...
г. Шэньчжэнь, 5 октября 2013 года
Иллюстрация: «Евразия сегодня», Midjourney
Рашид Алимов рассказывает, что с ноября 2005 года по декабрь 2015 года он работал в Китайской Народной Республике в качестве Чрезвычайного и Полномочного Посла Республики Таджикистан. За это время, по его словам, он побывал практически во всех уголках страны, отметив удивительное сочетание бережного отношения к многовековым традициям и стремительно наступающей современной жизни. Именно этим наблюдениям и посвящена часть его труда, представленная в публикуемых фрагментах.
О других международных впечатлениях автора, в частности о его заметках, связанных с ООН, можно прочитать на сайте издания «За рубежом» (входит в Евразийскую медиагруппу).
Приливы и отливы
Мелодично зазвонил колокольчик, я открыл дверь гостиничного номера: два уже знакомых молодых, спортивного телосложения симпатичных китайца занесли завтрак. В пятый и последний раз за время нашего пребывания на приморской вилле. За это время повар ни разу не повторился. Повторялся только деревянный поднос из до блеска отполированного дуба да белоснежные хрустящие в руках салфетки со сверкающим серебром столовым набором. Да, ещё неизменным был фантастический вид на бухту, величественную гору напротив виллы и открытое тёплым ветрам Южно-Китайское море, в котором на фоне лениво передвигающихся гигантских барж забавно и игрушечно смотрелся одинокий рыбак на плоскодонке. Старое и немощное часто соседствует с современным и всесильным. Придёт время и всесильный займёт место отживающего свой век. Такова логика развития...
В это трудно поверить, но каждое утро я сам являюсь свидетелем картинки из далёкого прошлого: рыбак на небольшом деревянном плоту с двумя вёслами, установленными крест-накрест на высоте его плеч, объезжает обширное водное пространство, расположившееся между бухтой и открывающимся Южно-Китайским морем. С шести часов утра (а может быть, и раньше) и до позднего вечера он гребёт от одной рыболовной сетки к другой, утром устанавливая их, а вечером проверяя, не попалась ли рыба, достойная быть украшением праздничного стола богатых китайцев, предпочитающих свежие дары моря замороженным экземплярам. Не исключаю, что и повар, который готовит нам изысканные блюда (он обучался во Франции и не уступает поварам лучших европейских ресторанов) приобретает живую рыбу у этого рыбака. Иначе трудно себе представить, как трудяга-рыбак выживает, работая вёслами весь световой день. Очевидно, что достойную оплату за свой тяжелейший, изнурительный труд он может получить исключительно от богатых китайцев, в праздничные октябрьские дни желающих вкусить европейский уровень жизни, не отплывая далеко от родных берегов. Меня одолевает стыд, когда я с удовольствием проглатываю очередной кусочек безбрежной фантазии морской природы, и перед моими глазами возникает образ жилистого китайского рыбака, на лёгком плоту в одиночестве под палящим солнцем ищущего для моего ужина диковинную рыбу. Мне стыдно, но ничего поделать с этим не могу, так как по сути являюсь гостем не только китайского народа, но и на этой Земле...
Вкус у повара действительно безупречный. Как-то мой старый друг по ООН, теперь уже бывший министр иностранных дел Китая Ли Чжаосинь, рассуждая за обедом в Шанхае о жизни китайских эмигрантов в Нью-Йорке, поделился со мной интересным наблюдением: «Каждый китаец, живущий за границей – прекрасный повар», – произнёс он и хитро улыбнулся. Я его понял: в восприятии далёких от китайской кухни людей всё, что подаётся в китайских ресторанчиках за рубежами Китая, воспринимается как образец традиционной, окутанной загадками и фантазией обывателей, классической китайской кухни. На самом деле это далеко не так: китайскую кухню в ресторанах Нью-Йорка, Лос-Анджелеса и Сан-Франциско с разнообразными блюдами, подаваемыми в Пекине, Шанхае и Гонконге объединяет разве что рис и лапша, остальное всё от лукавого.
Наслаждаясь в прошедшие дни искусством повара, хочу заметить, что не каждый китаец, получивший высшее кулинарное образование во Франции, способен превзойти своих маститых педагогов. За четыре дня Мастер приготовил нам тридцать два французских блюда, каждое из которых можно назвать произведением искусства, не только уникальным по вкусу, но и непревзойдённым по дизайну. Это были праздничные дни для желудка, моментально отразившиеся на моих весовых показателях. Повар же воплощал в себе редко встречающееся сегодня сочетание в одном лице профессионального Мастера-кулинара и неординарно мыслящего художника, тонко чувствующего богатый мир цвета и глубоко разбирающегося в широком наборе экологически чистых продуктов, доступных лишь для ничтожно малой части китайцев. При этом – исключительно скромный и застенчивый человек. Как и все талантливые и одарённые люди. Я буду долго и с благодарностью вспоминать о нём...
Небольшая трёхэтажная вилла встроена в гранитную скалу. Верхний этаж – спальня, нижний – просторный зал с чёрным роялем, баром и выходом на персональный бассейн с джакузи. Балкон второго этажа, выполняющего роль гостиной, висит над морем. Кажется, сделай шаг, и окунёшься в морскую пучину. Но я воздерживаюсь: расстояние между балконом и водной гладью – примерно с десятиэтажный дом. Днём это ощутимо, так как рыбак, промышляющий в лагуне, кажется игрушечным. Но ночью ощущение расстояния стирается.
Где-то рядом в такт морскому прибою играет музыка. Блюз... Гора напротив, если приглядеться, вдруг начинает медленно двигаться: оказывается, это гигантских размеров судно с нагруженными под завязку контейнерами на борту. Недалеко порт Шэньчжэнь. Освещённая фонарями дорога серпантином вьётся вокруг горы, словно спящий дракон, вытянувший своё длинное горбатое тело в глубь морской бухты. Изредка по горной дороге промчится машина. Ход её движения не слышен: шум морской волны заглушает рокот мотора. Крайне редко можно услышать и тявканье собаки. Не лай, а именно тявканье, так как богатые китайцы предпочитают экзотических собак. Одна из таких, очень похожая на миниатюрную лисицу, сегодня с удовольствием купалась в море вместе со своей хозяйкой. Заливисто поют сверчки. На фоне едва уловимого шума волны их голоса звучат громко и пронзительно. Экологически чистая зона.
Ночью моря не видно. Оно проявляется там, где бьёт движущийся луч берегового прожектора. В других местах при сильном воображении вместо моря можно представить себе пустыню. В Казахстане так и было: ночью вышел в степь – и кажется, вокруг пустота. Запрокинешь голову назад, посмотришь в чёрное небо – звёзды с ладонь! Они присутствуют и здесь. Их много, они теснят друг друга. Наверное, если выйти сейчас в море, то можно увидеть их отражение. Тогда море станет небом, а небо – морем. Может быть, когда-то так и было, а потом в одно мгновение всё перевернулось. В жизни тоже так бывает. В такой момент важно суметь удержаться, можно и за звезду. Но для этого должны быть ночь, море и ты. Посередине...
Я прощаюсь с этим райским местом спокойно, без сожаления. Сожалеть значит переживать. Я рад тому, что эта вилла принадлежит не мне, а моим китайским друзьям. Они в очередной раз подтвердили умение быть гостеприимными хозяевами. Благодаря им и природе я научился каждый день минимум два раза преодолевать 196 ступенек вверх и вниз. Сегодня утром я попрощался с каждой из них, спустившись и поднявшись по гранитной лестнице, искусно вписанной в скалистый рельеф. Поблагодарил я и Солнце, красным диском медленно встающее из-за восточной горы. Махнул рукой рыбаку, проплывшему рядом со мной на своём сбитом из нескольких досок суденышке. Рыбак не отреагировал на мои приветствия и продолжал сосредоточенно грести: сегодня наш повар не купит у него экзотической рыбы по причине нашего отъезда.
Я прощаюсь с ласковым морем и частным пляжем с мелким белым песком, – роскошью в условиях перенаселённого Китая. Прощаюсь со скалами, – их и в Таджикистане хватает. Прощаюсь со сверчками и поющими птицами, оккупировавшими изумрудного цвета деревья, которые густыми рощами покрывают отвесные скалы. Их звонкие голоса напомнили мне моё детство и фильмы с непобедимым Брюсом Ли...
Мы вместе подошли к статуе Будды, изображающей здоровье. Он зажёг три свечи-тростинки, и запах сладкого дыма мгновенно заполнил пространство. Он что-то произнёс на древнекитайском языке, и мне без переводчика стало понятно, что молитва была о возвращении мне утраченного здоровья.
Он улыбнулся и предложил сесть в массивные кресла по обе стороны Будды здоровья. Мы сели. Перед нами появился невысокого роста физически крепкий молодой китаец, – современная копия выдающегося бойца и киноактера. Он поклонился нам и через мгновение установил между нами и собой небольшую тумбочку с двумя серыми речными булыжниками на бархатной подушке. Поклонившись ещё раз, он присел, взял небольшой кусок отполированной доски, осторожно установил его на тумбочку и на её поверхность нежно положил один из булыжников. Сделав растяжку, он глубоко присел и начал громко дышать животом, шумно выпуская воздух из ноздрей. Складывалось впечатление, что внутри этого жилистого молодого человека работает паровая машина, которая готовится сдвинуть тяжёлый состав поезда с места. Не хватало только реального пара, плотной и могучей струёй выходящего из его раскрывающихся ноздрей. На мгновение он задержал воздух в своём мускулистом теле и, крикнув, ударил ребром ладони правой руки по булыжнику: третью часть железного камня срезало как бритвой кусок материи. Он встал, взял два куска булыжника и преподнёс их мне. Вновь вернулся к исходной позиции и повторил все движения во второй раз. Через несколько секунд второй булыжник валялся перед нашими глазами, разрезанный на две равные части. Наставник жестом пригласил бойца к нам и попросил продемонстрировать свою ладонь. Я потрогал её: мягкая ткань, как у меня. Красноватый цвет кожи мог свидетельствовать о том, что несколько минут назад ладонь соприкасалась с твёрдым предметом. Но чтобы она с лёгкостью разрезала булыжники, нельзя было представить даже при сильном напряжении фантазии.
– Это и есть Дао, – спокойно произнёс Учитель и в хитрой улыбке обнажил ровный ряд своих беломраморных зубов...
Я глубоко вдыхаю мягкий и чистейший морской воздух, потому что в Пекине не будет хватать не только кислорода, но и собственно безопасного воздуха. Но я знаю, что быстро привыкну к нему, потому что этот воздух – с тяжёлыми частицами и со вкусом угля и копоти, оставляющий несмываемые чёрные полоски на воротниках моих рубашек – уже давно стал родным для моих лёгких.
Я тепло прощаюсь с персоналом, который, кроме нас, все эти дни больше никого не обслуживал, но делал это так, будто бы мы были их начальниками. В Китае традиционно, со времён Конфуция, уважают родителей и начальников. Первые дарованы Всевышним, вторые дают возможность существовать. Родители в массе своей бескорыстны, а начальниками всегда движет желание показать своё превосходство. Моё желание продемонстрировать собственную демократичность воспринято не было, хотя по-особому, по-китайски, приветствовалось открытой улыбкой и сдержанным рукопожатием. Китайцы в массе своей – люди, которые не любят публично демонстрировать свои эмоции, – считается, что сдержанность – отражение воспитанности. Обниматься в Китае также не принято: дурной тон. Ну а что касается юмора, то однозначно можно констатировать, что анекдоты про новых русских или про евреев в Поднебесье на китайский язык не переводятся: другой мир и другая культура.
Прощаюсь и ловлю себя на мысли, что мне немного неловко от осознания того, что они «служили» нам эти четыре дня. В то же время, сопротивляясь этой мысли, успокаиваю себя другой: будем считать, что мы жили в гостинице, где люди разделены на гостей и обслуживающий их персонал. В этом – в попытке умиротворить себя – проявляется разность в воспитании: я продукт воспитания в духе коллективизма, а меня, иностранца, воспринимают как представителя западной культуры, воспитанного в духе индивидуализма. В Китае успешно уживаются высокие идеалы социализма и жёсткие правила капитализма. Удивительная страна...
Я покидаю этот чудесный уголок природы без сожаления. И это искренне, без позёрства. Я никогда не жалею о тех местах, которые покидаю. Я никогда не говорю им: «До свидания». К чему самообман? Но я знаю, что за отливом всегда неумолимо приходит время прилива...
Завтрак закончен, чемодан уложен в багажник автомобиля. Садимся на дорожку, несколько секунд молчим, синхронно встаём и направляемся к машине. В последний момент, перед открытой дверью, я разворачиваюсь и возвращаюсь на балкон виллы. Отсюда отчётливо виден пока ещё пустой пляж без следов на песке, с широкой ещё не высохшей линией, оставленной последней волной, совсем недавно откатившейся от берега. Отлив...
г. Шэньчжэнь, 5 октября 2013 года
Иллюстрация: «Евразия сегодня», Midjourney
Другие Актуальное
Рашид Алимов: «В Житань-парке знают и бережно охраняют каждое дерево независимо от того, кто его посадил – революционер или император»
21.01.2026 15:43:08
Ракеш Бхадаурия объясняет долгосрочную ставку Индии на «связность на основе правил» – модель евразийской интеграции, призванную изменить региональный баланс сил.
21.01.2026 11:43:23
Родион Чемонин побывал на премьере обновлённой легенды – комедии «№ 13» в Театре Олега Табакова – и проследил её эволюцию от громкого хита 2001 года до сегодняшней, политически окрашенной версии.
20.01.2026 17:58:18