Евразийская идентичность: корни и перспективы российской самобытности

К 25-летию Евразийской медиагруппы издание «Евразия сегодня» совместно с международным информационно-просветительским проектом «Современный русский» начинают специальный цикл статей «На языке добра». Серия публикаций посвящена выдающимся деятелям, чей вклад существенно способствовал формированию общего социокультурного пространства на территории евразийского континента. Открывает цикл статья Тамары Скок, посвящённая интеллектуальному феномену евразийства – учению, которое столетие назад предложило увидеть в России не периферию Европы, а сердцевину отдельной, самобытной цивилизации.

---

Сто лет назад в среде российских учёных, эмигрировавших за границу, возникло научное течение, целью которого стало переосмысление роли России в мировой истории. Теория евразийства вскоре сумела обзавестись множеством последователей, поскольку содержала положения, близкие мыслящим людям, неравнодушным к судьбе России, и обрела своё воплощение в научных трудах, публицистике и искусстве.

Идея самоопределения России, что называется, давно витала в воздухе. Сначала поддерживающая славянофильство российская интеллигенция призывала обратиться к народным корням, дабы определить назначение России. Затем Н. Карамзин и В. Ключевский в своих трудах высказали мысли об особом пути нашей страны, о необходимости осознания национального и культурного «самостоянья» (выражение А. С. Пушкина) народов, её населяющих. Эталонный «русский европеец» Николай Карамзин писал в журнале «Вестник Европы»: «Я не смею думать, чтобы у нас в России было немного патриотов; но мне кажется, что мы излишне смиренны в мыслях о народном своём достоинстве, а смирение в политике вредно. Кто самого себя не уважает, того, без сомнения, и другие уважать не будут. <…> почувствуем же все благодеяния судьбы в рассуждении народа российского; станем смело наряду с другими, скажем ясно имя своё и повторим его с благородною гордостию» (Н. М. Карамзин «О любви к отечеству и народной гордости», 1802). Удивительно, но даже ярый западник П. Я. Чаадаев указывал на Карамзина как на образец для подражания в деле любви к своей истории и стране: «Какая была возвышенность в этой душе, какая теплота в этом сердце! Как здраво, как толково любил он своё Отечество! Как простодушно любовался он его огромностию и как хорошо разумел, что весь смысл России заключается в этой огромности! Живописность его пера необычайна: в истории же России это главное дело; мысль разрушила бы нашу историю, кистью одною можно её создать» (Чаадаев П. Я. Письмо А. И. Тургеневу. 1838).

Василий Ключевский от живописания российской истории был далёк. Свидетели отмечали его пессимистический и в чём-то даже саркастический стиль изложения фактов. Путём логических умозаключений исследователь пришёл к выводу о том, что территориальное положение России определяет как её собственный путь, так и историю развития соседних стран и народов: «Россия образовала государство, подобного которому по составу, размерам и мировому положению не видим со времён падения Римской империи». Территории эти и привлекали соседей России, и пугали: «Столь несоизмеримые исторические величины, как Россия и Западная Европа, стали не только соседками, но и соперницами, вошли в разнообразные прямые соприкосновения и даже вступили в столкновения; по крайней мере, одна вовсе не была расположена щадить другую».

Россия же не только в роли жертвы себя видеть не желала, но и, с точки зрения Ключевского, стала защитницей Европы от нашествия племён завоевателей, так что благополучием своим европейские страны обязаны именно России: «Если представить себе, сколько времени и сил материальных и духовных гибло в этой однообразной и грубой, мучительной погоне за лукавым степным хищником, едва ли кто спросит, что делали люди Восточной Европы, когда Европа Западная достигала своих успехов в промышленности и торговле, в общежитии, науках и искусствах»; «Мы отвели и от Западной Европы и вынесли на своих плечах ряд нашествий, угрожавших миру порабощением, начиная с Батыя и кончая Наполеоном I, а Европа смотрела на Россию как на переднюю Азию, как на врага европейской свободы… продолжала видеть в нас представителей монгольской косности, каких-то навязанных приемышей культурного мира».


Теорией евразийства занимались люди, чей творческий и интеллектуальный потенциал вызывал уважение в мировой научной и культурной среде. Но основным их мотивом всё же следует считать любовь к России, внимание к её прошлому и озабоченность будущим. Находясь за границей, русские учёные горячо переживали происходящее в России. Они видели, что революционное правительство новой страны, к сожалению, по-прежнему держит курс на европеизацию и озабочено техническим переоснащением государства, игнорируя при этом глубинные потребности России в самоидентификации.

Одним из основоположников евразийства является князь Николай Трубецкой, лингвист, этнограф, философ, публицист и историк, который после эмиграции в Болгарию преподавал в Софийском университете и создал там сочинение «Европа и человечество». Во время обсуждения этой публикации на семинаре, в котором участвовали музыковед и писатель Петр Сувчинский, богослов, философ и историк Георгий Флоровский, географ, экономист и культуролог Петр Савицкий, и родилась идея евразийства. Основные положения этой идеологии были изложены в статьях указанных выше авторов в сборнике «Исход к Востоку. Предчувствия и свершения. Утверждение евразийцев» (София, 1921).

Трубецкой Н. С. в своей работе «Взгляд на русскую историю не с Запада, а с Востока» заявлял, что евразийский мир является самодостаточным замкнутым и законченным пространством, географическим, хозяйственным и этническим целым, которое в равной степени отличается и от Европы, и от Азии. Он утверждал, что это самобытное единство самой природой указано народам, обитающим на территории Евразии, а потому совершенно очевидно, что им нужно «создавать свои национальные культуры в совместной работе друг с другом».


С точки зрения Трубецкого, Россия-Евразия, получившая возможность «стать самодовлеющей культурной, политической и экономической областью и развивать своеобразную евразийскую культуру», этой возможностью не воспользовалась, поскольку ошибочно стремилась к европеизации. Желая освоить технические преимущества соседней Европы, правители России, по мнению Н. Трубецкого, не учли разность культур и менталитетов народов, они «увлеклись самим процессом заимствования, прельстились самой европейской цивилизацией, возгорелись тщеславным желанием сделать из России державу, внешне совершенно подобную европейским государствам, и стать самим на равную ногу с правителями наиболее крупных европейских держав. А благодаря этому… Россия постепенно становилась провинцией европейской цивилизации, и империализм этой цивилизации стал делать в России всё большие и большие успехи. Вместо техники русские стали заимствовать европейский образ мысли, рассчитанный на совершенно иной психологический тип людей. Русский человек перестал быть самим собой, но не стал и европейцем, а просто изуродовался. Вследствие этого изуродовались и все внутренние отношения между русскими, появились глубокие пропасти, отделяющие одних русских от других, порвались социальные связи. Двухвековой режим антинациональной монархии, восстановившей против себя все слои населения, привёл к революции. Но революция не изменила сути дела, ибо элементы, вставшие у власти после революции, сами оказались заражёнными теми же ядами европейской цивилизации и, насаждая в России мировоззрение, выросшее на почве европеизма и европейской цивилизации, явились орудием империализма европейской культуры, ошибочно принимаемой ими за культуру "человечества". Таким образом, Россия и после революции не стала сама собой, не освободилась из-под духовного ига европейской культуры и не может свободно творить свою собственную национальную культуру, основанную на психологическом укладе русского, евразийского, а не общеевропейского человека. Задача России в будущем состоит в том, чтобы осознать наконец свою подлинную природу и вернуться к выполнению своих собственных исторических задач».

П. Савицкий, ещё один идеолог евразийства, в работе «Поворот к Востоку», рассуждая об амбивалентной природе России, замечал, что «в процессе войны и революции "европейскость" России пала, как падает с лица маска. И… мы увидали Россию двуликой… Одним лицом она обращена в Европу, как европейская страна; как Франция 1793 года, она несёт Европе "новое слово" – на этот раз новое слово "пролетарской революции"… Но другим ликом она отвернулась от Европы к Востоку... Но сама Россия не есть ли уже "Восток"? Много ли найдётся на Руси людей, в чьих жилах не течёт хазарской или половецкой, татарской или башкирской, мордовской или чувашской крови? Многие ли из русских всецело чужды печати восточного духа: его мистики, его любви к созерцанию, наконец, его созерцательной лени? В русских простонародных массах заметно некоторое симпатическое влечение к простонародным массам Востока, и в органическом братании православного с кочевником или парием Азии Россия поистине является православно-мусульманской, православно-буддистской страной».

Но то, что в «русских простонародных массах» воспринималось органично, было, по мнению евразийцев, совсем не по нутру русскому интеллигенту, ориентированному на Запад. Писатель Петр Сувчинский в статье «Сила слабых» с горечью замечал: «Русская интеллигенция издавна привыкла воспринимать европейскую культуру не в сознании равенства, а в убеждении её превосходства, обязательности, исключительности и правоты. Эта робость и подчинённость безусловно коренится в самом существе русской природы: если уж признать себя неравным, допустить над собой чьё-либо превосходство, то необходимо и подчиниться, смириться, малодушно отречься от своего. Это своего рода послушничество, даже самопредательство… Развивая в себе гений всечеловеческого идейного вместительства, русская интеллигенция тем самым совмещала, вбирала в своё сознание, до полного сродства с ними, все разновидности чужих европейских культур, в ущерб самораскрытию и утверждению собственной. Вследствие этого русская интеллигенция оказалась интернационально просвещена, но обезличена».

Больше всего Пётр Сувчинский сокрушался, что свергнувший монархическое иго русский народ вновь ошибся и «в своём искании сознательной истины, по привычной подчинённости отдал свою судьбу, поверг себя в рабство ещё раз, новой диктатуре той же интеллигенции, но наиболее страшной и властной её части, не сознательно-идейной, а фанатически-волевой… Эта воля – жгучая, жестокая, мстительная, не знающая удержу, ныне схватила в свои тиски потерявшие свою звезду народные массы. Но её путеводная истина чужда и ненавистна подлинной России, как и прежняя, ибо большевистский интернационал есть лишь волевое последствие космополитических блужданий и соблазнов русского безбожного, греховного интеллигентского духа». По мнению П. Сувчинского, «совершится великий завет России и сбудется пророческая её тайна» только тогда, когда «умудрённый и успокоенный народ и прозревшая интеллигенция примиренно объединятся под одним великим и всеразрешающим куполом Православной Церкви».

Эту мысль развивает богослов Г. Флоровский в своём опусе «Разрывы и связи» (София, 1921), где рассуждает о губительных для русской души последствиях революционных событий в России: «Гибель "географического отечества" заслоняет от нас ужас умирания человеческих душ… Не то страшно, что люди умирают, а то, что они перестают быть людьми. И от этого ужаса и страха выход есть только один. Не о "Великой России" только должно гореть наше сердце, но, прежде всего и первее всего, об очищении помраченной русской души. Не в горделивом загадывании вперёд, не в пророчествах, не в наслаждении разливом национальных сил, не в созерцании сверхчеловеческой мощи и власти народной стихии, а в растворённом со слезами покаянии и в горячей молитве, в благодатном прощении Свыше обретём мы право и верить, и надеяться, и пророчествовать, и звать».

Примечательно, что стоявший у истоков евразийства Г. Флоровский вскоре отрёкся от него, более того, подверг его беспощадной критике. В статье под названием «Евразийский соблазн» («Современные записки», Париж, 1928) он заявил, что судьба евразийства – это история духовной неудачи. «Так случилось, что евразийцам первым удалось увидеть больше других, удалось не столько поставить, сколько расслышать живые и острые вопросы творимого дня. Справиться с ними, чётко на них ответить они не сумели и не смогли. Ответили призрачным кружевом соблазнительных грёз. Грёзы всегда соблазнительны и опасны, когда их выдают и принимают за явь. В евразийских грезах малая правда сочетается с великим самообманом». В своей разоблачительной статье Г. Флоровский поставил под сомнение основные идеи евразийцев: «Так, географическое единство и своеобразие "евразийской" территории настолько поражает их, что в их представлениях подлинным субъектом исторического процесса и становления оказывается как бы территория, даже не народы».

Имеется в виду популярный в евразийстве термин «месторазвития», под которым подразумевается территория как основной факт и фактор исторического процесса. Да и определение «Евразия» тоже, по мнению богослова, нуждается в уточнении: «Россия есть Евразия! Согласимся, но потребуем твёрдого и ясного определения этого удачного, но смутного имени. В нём есть двусмысленность, и сами евразийцы вкладывают в него разные смыслы. 1. Евразия – это значит: ни Европа, ни Азия, – третий мир. 2. Евразия – это и Европа, и Азия, помесь или синтез двух, с преобладанием последнего. Между этими понятиями евразийцы колеблются. Геософически они довольно легко проводят обе границы, и западную, и восточную. Но в дальнейших планах восточная граница оставляется расплывчатой, и в пределы Евразии вводится слишком много Азии. Всегда есть пафос отвращения к Европе и крен в Азию. О родстве с Азией, и кровном, и духовном, евразийцы говорят всегда с подъёмом и даже упоением, и в этом подъёме тонут и русские, и православные черты».

Меж тем идеи авторов теории евразийства нашли в своё время горячий отклик у мыслящих людей из разных стран и получили отражение в большом количестве публикаций, вышедших в двадцатых годах прошлого века в Берлине, Париже, Брюсселе, Софии, Белграде, Праге и других городах, где среди русских эмигрантов появились последователи этого интеллектуального движения. К середине тридцатых годов XX века евразийство стало угасать и к концу десятилетия прекратило своё существование, однако нельзя отрицать его привлекательности для людей, находящихся в поисках особой «русской идеи», способной пролить свет на значение и предназначение России.

---

Иллюстрация: «Евразия сегодня», Midjourney