Тумба Морриса
Катарсис по-восточному
17.09.2026 13:00:00
На III Международном фестивале кукольников «Истоки», проходившем в московском Театре кукол имени С. В. Образцова, за интернациональность отвечал каждый из двенадцати театров-участников. Все рассказывали истории из мировой литературы, мифов, легенд и сказаний, ведь девизом нынешнего фестиваля был провозглашён постулат «вечность мифа и время автора». Каково же было наше удивление, когда моноспектакль «Я – Шехерезада» театра «Аль-Шамс» из Иордании представил легенду о тысяче и одной ночи настолько современно и актуально, что мы забыли о том, что находились в театре кукол. Зато вспомнили давно не употреблявшееся применительно к московской сцене слово «катарсис». «Евразия сегодня» – информационный партнёр фестиваля.
Актриса Хайят Джабер из Иордании в Москве не впервые: «Мы в Москве уже третий раз. И это второй раз, когда мы сотрудничаем с театром Образцова. Впервые мы встретились в прошлом году, когда участвовали в летней школе кукольников, после того как выиграли государственный грант. В этот раз мы приехали с моим другом – художником Ясером Аль-Амри – с полноценным спектаклем, в котором покажем восточный колорит с помощью музыки».
Актрисе не до разговоров. У неё всего несколько дней для репетиций придуманного ею спектакля «Я – Шехерезада» (именно так, а не «Шахерезада»). Он создан артистами из Аммана совместно с московскими специалистами, и одним из соавторов значится знаменитый российский хореограф Илья Оши. Но это не танцевальная постановка. Это моноспектакль, в котором Джабер – единственный человек на сцене.
Она появляется буквально из пола. То есть чёрно-белая разлинованная и дышащая ткань, которой покрыто всё пространство от сцены до перегородки, оказывается постелью с подушками, в дальнем углу которой спит девушка. Поначалу мы не только её не замечаем – мы даже не знаем её имени. Она является нам то некой актрисой, то Шехерезадой, то Хайят, которая репетирует роль некой актрисы, готовящейся к инсценировке истории о Шехерезаде. Поэтому, когда она говорит, что ей одиннадцать, мы понимаем, что речь о наложнице визиря. Когда она говорит по телефону с матерью, рассказывает ей о Москве – это, скорее всего, безымянная актриса. Когда же она, вдруг будто очнувшись, понимает, что находится в зале, полном публики, просит прощения за беспорядок, собирает тканевое покрытие и складывает его в углу – мы понимаем, что это сама Хайят.
Как только мы привыкаем к одному стилю повествования, актриса тут же оборачивается к залу и говорит публике, что вообще-то всё, что было до этого, – импровизация, так что не обращайте внимания. Забудьте всё, что было до этого: сейчас начнётся настоящий спектакль. И так несколько раз за относительно короткое время. Нас всё время водят за нос, а мы и рады.
«Я – Шехерезада» – это спектакль-откровение. Актриса рассказывает о становлении женщины, о сексе, о влюблённости и любви, об ожидании царя Шахрияра как предмета вожделения и как угрозы. Для зрителя это сравнимо с оголением: редко когда восточная женщина позволяет себе такую степень откровенности. Когда Хайят просит прощения, что ей нужно переодеться, и уходит за сценическую перегородку, – никогда не знаешь, чего ожидать после этого (ничего страшного, актриса просто надевает обычную «гражданскую» одежду). Она разговаривает сама с собой, шутит с залом, рассказывает байку, как они с труппой покупали ткань в Москве, потому что странно объяснять на таможне, зачем им столько белой материи. При этом ей важно найти в простынях перо (то ли голубиное из рассказанной притчи, то ли утиное из подушки, то ли гусиное для письма), чтобы вернуть реквизит на родину. Этакий Гришковец по-женски.
Огромная полосатая простыня становится то фаллическим символом в рассказе девушки, то белоснежным конём («ой, нет, больше похоже на зебру», – шутит актриса). Потом ткань станет полностью белой, скомканной, ненужной. Яркая медная тарелка – это и солнце, и нимб, и зеркало, и просто элемент декорации. Канат, скрученный из простыней, окрашенный в грязный красный цвет и свисающий с колосников, становится то пуповиной, то телефонным проводом, то кровеносным сосудом, то верёвкой, держащей принцессу на привязи. Хайят сама будто удивляется всему, что находит на сцене, и тому, как один предмет может стать совсем не тем, чем он кажется.
При чём здесь театр кукол? Никогда не догадаетесь. Общение с залом в этой постановке настолько доверительное, что этим вопросом даже не задаёшься до тех пор, пока Шехерезада не рассказывает притчу (или анекдот – зависит от вашего чувства юмора) с помощью ступней: одна нога разговаривает с другой. Только в этот момент ты вспоминаешь, что находишься в крошечном зале арт-кафе театра Образцова, забитом под завязку сотней зрителей: первое представление иорданского театра «Аль-Шамс» оказалось неожиданностью для театральной Москвы, поэтому для повторного выступления не хватило мест; некоторые смотрели часовой моноспектакль стоя. К концу спектакля поднимается весь зал, и это не просто театральная традиция. Развязка повествования кажется настолько сильной и резкой, что невозможно усидеть на месте.
Постановка устроена так, что никогда не знаешь, где у неё начало, где финал. Только спустя полчаса после её начала Хайят спрашивает: «Может, пора начать спектакль?». Когда же в конце «Я – Шехерезада» канат-пуповина превращается в тонкую красную нить, ты понимаешь, что спектакль закончился. Сама сказка Шехерезады так и не прозвучит, но ты хочешь, как визирь, чтобы ночь продолжалась. Мы ведь никогда не узнаем, убивал ли Шахрияр своих наложниц, не правда ли?
Родион Чемонин
Фото: Пресс-служба Театра кукол имени С. В. Образцова, Полинария Яценко
Актриса Хайят Джабер из Иордании в Москве не впервые: «Мы в Москве уже третий раз. И это второй раз, когда мы сотрудничаем с театром Образцова. Впервые мы встретились в прошлом году, когда участвовали в летней школе кукольников, после того как выиграли государственный грант. В этот раз мы приехали с моим другом – художником Ясером Аль-Амри – с полноценным спектаклем, в котором покажем восточный колорит с помощью музыки».
Актрисе не до разговоров. У неё всего несколько дней для репетиций придуманного ею спектакля «Я – Шехерезада» (именно так, а не «Шахерезада»). Он создан артистами из Аммана совместно с московскими специалистами, и одним из соавторов значится знаменитый российский хореограф Илья Оши. Но это не танцевальная постановка. Это моноспектакль, в котором Джабер – единственный человек на сцене.
Она появляется буквально из пола. То есть чёрно-белая разлинованная и дышащая ткань, которой покрыто всё пространство от сцены до перегородки, оказывается постелью с подушками, в дальнем углу которой спит девушка. Поначалу мы не только её не замечаем – мы даже не знаем её имени. Она является нам то некой актрисой, то Шехерезадой, то Хайят, которая репетирует роль некой актрисы, готовящейся к инсценировке истории о Шехерезаде. Поэтому, когда она говорит, что ей одиннадцать, мы понимаем, что речь о наложнице визиря. Когда она говорит по телефону с матерью, рассказывает ей о Москве – это, скорее всего, безымянная актриса. Когда же она, вдруг будто очнувшись, понимает, что находится в зале, полном публики, просит прощения за беспорядок, собирает тканевое покрытие и складывает его в углу – мы понимаем, что это сама Хайят.
Как только мы привыкаем к одному стилю повествования, актриса тут же оборачивается к залу и говорит публике, что вообще-то всё, что было до этого, – импровизация, так что не обращайте внимания. Забудьте всё, что было до этого: сейчас начнётся настоящий спектакль. И так несколько раз за относительно короткое время. Нас всё время водят за нос, а мы и рады.
«Я – Шехерезада» – это спектакль-откровение. Актриса рассказывает о становлении женщины, о сексе, о влюблённости и любви, об ожидании царя Шахрияра как предмета вожделения и как угрозы. Для зрителя это сравнимо с оголением: редко когда восточная женщина позволяет себе такую степень откровенности. Когда Хайят просит прощения, что ей нужно переодеться, и уходит за сценическую перегородку, – никогда не знаешь, чего ожидать после этого (ничего страшного, актриса просто надевает обычную «гражданскую» одежду). Она разговаривает сама с собой, шутит с залом, рассказывает байку, как они с труппой покупали ткань в Москве, потому что странно объяснять на таможне, зачем им столько белой материи. При этом ей важно найти в простынях перо (то ли голубиное из рассказанной притчи, то ли утиное из подушки, то ли гусиное для письма), чтобы вернуть реквизит на родину. Этакий Гришковец по-женски.
Огромная полосатая простыня становится то фаллическим символом в рассказе девушки, то белоснежным конём («ой, нет, больше похоже на зебру», – шутит актриса). Потом ткань станет полностью белой, скомканной, ненужной. Яркая медная тарелка – это и солнце, и нимб, и зеркало, и просто элемент декорации. Канат, скрученный из простыней, окрашенный в грязный красный цвет и свисающий с колосников, становится то пуповиной, то телефонным проводом, то кровеносным сосудом, то верёвкой, держащей принцессу на привязи. Хайят сама будто удивляется всему, что находит на сцене, и тому, как один предмет может стать совсем не тем, чем он кажется.
При чём здесь театр кукол? Никогда не догадаетесь. Общение с залом в этой постановке настолько доверительное, что этим вопросом даже не задаёшься до тех пор, пока Шехерезада не рассказывает притчу (или анекдот – зависит от вашего чувства юмора) с помощью ступней: одна нога разговаривает с другой. Только в этот момент ты вспоминаешь, что находишься в крошечном зале арт-кафе театра Образцова, забитом под завязку сотней зрителей: первое представление иорданского театра «Аль-Шамс» оказалось неожиданностью для театральной Москвы, поэтому для повторного выступления не хватило мест; некоторые смотрели часовой моноспектакль стоя. К концу спектакля поднимается весь зал, и это не просто театральная традиция. Развязка повествования кажется настолько сильной и резкой, что невозможно усидеть на месте.
Постановка устроена так, что никогда не знаешь, где у неё начало, где финал. Только спустя полчаса после её начала Хайят спрашивает: «Может, пора начать спектакль?». Когда же в конце «Я – Шехерезада» канат-пуповина превращается в тонкую красную нить, ты понимаешь, что спектакль закончился. Сама сказка Шехерезады так и не прозвучит, но ты хочешь, как визирь, чтобы ночь продолжалась. Мы ведь никогда не узнаем, убивал ли Шахрияр своих наложниц, не правда ли?
Родион Чемонин
Фото: Пресс-служба Театра кукол имени С. В. Образцова, Полинария Яценко
Другие Новости