Культурное завещание
Мосты ручной работы
28.09.2026 09:00:00
Театр, музыка, цирк и, куда же без него, искусственный интеллект – на XII Международном форуме объединённых культур, завершившемся в Санкт-Петербурге (Российская Федерация), нас ждал интеллектуальный винегрет из десятков сессий. Основной площадкой масштабного события стал Главный штаб Эрмитажа, а главным вектором – одна из первых дискуссий под названием «Культура без границ».
Форум объединённых культур устроен как слоёный пирог. Официальная часть, кулуары, кофе-брейки. На сцене говорят одно, в кулуарах – другое, на кофе-брейке – третье. Наблюдать за этим интереснее, чем слушать.
Сессия «Культура без границ» – внесекционная программа. Это особый жанр: она не привязана к основной повестке, стоит в сетке между большими секциями, собирает тех, кто оказался в городе и кого можно посадить за один стол. Шесть спикеров, трое из них – итальянцы. Модератор – телеведущая Ника Стрижак. В дискуссии участвовали: директор департамента Минцифры Владимир Григорьев, победитель российско-итальянской литературной премии «Радуга» Александр Ильющенко, координатор российского жюри премии Анна Ямпольская, Алессандро Салаконе из Общества «Данте Алигьери», общественный деятель, продюсер Олива Сальвиати, президент ассоциации «Познаём Евразию» Антонио Фаллико. Последний – человек, чьё имя в этом зале произносили чаще, чем имя Достоевского. Впрочем, и Достоевского вспоминали немало: я насчитала пять упоминаний за полтора часа, не считая тех, что прозвучали в кулуарах.
Присутствие итальянцев в центре этого разговора едва ли можно назвать случайностью. Итальянская улица, которая берёт начало от канала Грибоедова и уходит в сторону набережной реки Фонтанки, напоминание о том, что и итальянцы строили этот город. Франческо Бартоломео Растрелли, Джакомо Кваренги, Карло Росси – их имена навсегда вписаны в петербургские фасады. От Эрмитажа до Итальянской – короткая прогулка, но за эти минуты успеваешь осознать, как культура перетекает из страны в страну, не спрашивая разрешения у политиков. Можно закрыть границы, но невозможно закрыть Данте.
Алессандро Салаконе рассказал об Обществе «Данте Алигьери». Эта организация была основана в 1889 году группой итальянских интеллектуалов, среди которых значились крупные поэты. Первоначальной целью общества стало сохранение языковых и культурных связей с итальянскими диаспорами за рубежом. Сегодня, как отметил Салаконе, мотивация изучающих язык заметно изменилась: «Итальянский учат не для того, чтобы работать, а для того, чтобы хорошо жить». Как сказано! Записала и подчеркнула. Президент Общества Андреа Риккарди даже придумал для таких людей особый термин – italosimpatici, то есть симпатизирующие Италии. По словам Салаконе, вокруг страны сложилось культурное пространство, выходящее далеко за её географические пределы: «Есть Италия вне Италии». В зале понимающе кивали.
Итальянский – не международный язык, официальный лишь в Италии, Швейцарии и Сан-Марино, полуофициальный в Ватикане. И всё же он присутствует в мире несоизмеримо шире, чем можно было бы ожидать, потому что несёт в себе гуманистическую традицию – литературу, искусство, философию, музыку, науку и особое внимание к личности. Как отметил Салаконе, наследие Данте – это культура без границ. Интерес к ней в России по-прежнему высок: язык изучают десятки тысяч человек, а в Екатеринбурге уральская итальянистика, созданная под эгидой Общества «Данте Алигьери», в этом году отмечает своё 35-летие.
Есть в этом что-то от «тихой дипломатии»: вместо нот протеста – стихи Данте в оригинале. И это не бунт против системы, а обычный здравый смысл. В конце концов, никакой чиновник не запретит человеку тянуться к хорошей музыке, эстетике и смыслам, которые чуть глубже, чем заголовки вечерних новостей.
Герцогиня Олива Сальвиати, наследница древнего флорентийского рода, перевела фокус внимания с театральных систем на русскую классику. Именно литература, как призналась гостья, когда-то нарисовала в её воображении образ России как страны абсолютно необыкновенной. Восемь лет назад Сальвиати впервые приехала в Петербург, и та поездка окончательно сшила для неё европейский и российский контексты в единое историческое пространство. В качестве вещественного доказательства этой общей культурной ткани герцогиня привезла с собой историю одного портрета. Речь шла о самом раннем изображении Жозефины Богарне – супруги Наполеона – кисти Андреа Аппиани 1797 года. Сальвиати случайно наткнулась на него на торгах Christie’s, купила и увезла в Италию.
Теперь это полотно передаётся Эрмитажу на четыре года – как символ мира, который сегодня кажется особенно хрупким. Музейщики подошли к делу с чисто театральным драматизмом: портрет Жозефины разместили в Зимнем дворце аккурат напротив портрета самого Наполеона Бонапарта. Вышла немая, но более чем красноречивая мизансцена. Сальвиати напомнила, что особую роль в этой общей истории играл российский император Александр I: он был близким другом Жозефины, часто навещал её в загородном поместье Мальмезон, а после смерти императрицы выкупил у её детей значительную часть Мальмезонского собрания картин и скульптур – в том числе выдающиеся работы Антонио Кановы. Сегодня эти шедевры входят в коллекцию Государственного Эрмитажа. «Мы часть этой истории, – подчеркнула Сальвиати. – Мы не должны её разделять».
Антонио Фаллико говорил последним из представителей Апеннин, и его речь окончательно выбилась из привычного регламента, превратившись в изящное философское эссе. Начав с тезиса о том, что культура – это прежде всего живой плод человеческих страстей и когнитивных способностей, он принялся виртуозно сшивать эпохи. В его изложении история европейской мысли выглядела непрерывным диалогом: Гёте, рассуждающий на следующий день после краха Наполеона под Лейпцигом о науке и искусстве вне национальных барьеров, рифмовался с Петраркой, чьё «Послание к потомкам» спустя века глубоко изучали Батюшков и Пушкин. Фаллико напоминал очевидное, но в контексте форума звучавшее как откровение: Гоголь писал свои «Мёртвые души» в Риме, а Достоевский сочинял «Идиота» во Флоренции. Сюда же, в этот плотный интеллектуальный узел, вплетались Томас Манн с его признанием великой духовной силы, навсегда связавшей Россию с Европой, и Стефан Цвейг. «Русская культура – неотъемлемая часть европейской, а значит, мировой, – подытожил Фаллико, отказавшись от дипломатических полутонов. – Без российского вклада европейская культура словно лишается ноги, головы или души».
Анна Ямпольская, координатор российского жюри премии «Радуга», заметила, что у итальянцев традиционно весьма романтическое представление о России и существует настоящий культ Достоевского: каждый образованный итальянец мечтает приехать в Петербург и побывать в квартире-музее в Кузнечном переулке. Александр Ильющенко, победитель премии этого года, рассказал, как в Вероне после официальной церемонии награждения они до двух ночи сидели с итальянскими коллегами за чашкой кофе и говорили о Достоевском, о Боге, о душе и страдании, перескакивая с языка на язык.
Но почему именно Достоевский? Почему именно он стал для итальянцев тем окном в Россию, через которое они пытаются нас разглядеть? Возможно, дело в том, что Фёдор Михайлович говорил о вещах, которые принципиально не зависят от географических карт и политических климатов – о совести, чувстве вины, личной свободе и мучительном поиске высшего смысла. А возможно, он и сам был идеальным «человеком без границ». Он годами жил в Европе, яростно спорил с ней, восхищался её культурой и ненавидел её мещанство одновременно. В конце концов, искать русскую душу в веронской кофейне через призму Достоевского – это тоже своего рода театр, где текст, написанный полтора века назад, до сих пор безотказно держит зал.
В конце сессии в зал вошёл спецпредставитель президента по международному культурному сотрудничеству Михаил Швыдкой. В программе его выступление не значилось – он зашёл «на огонёк» с другого мероприятия. Ему дали микрофон, и эта импровизация стала своего рода эмоциональным итогом всей сессии. Михаил Ефимович напомнил, что в мае 2022 года японские коллеги, с которыми он проводит ежегодный фестиваль российской культуры в Японии, заявили: культура выше политики. «У нас нет недружественных народов, – отрезал Швыдкой, окончательно снимая градус официальной усталости в зале. – У нас есть недружественные политические элиты, которые могут относиться к России недальновидно, русофобски, но народов у нас недружественных нет».
В кулуарах форума, где-то в пространстве между гардеробом Главного штаба и тем напитком, который здесь выдавали за кофе, иллюзия «отмены русской культуры» окончательно рассыпалась в прах. Официальная сессия – не более чем громоздкий, скрипучий механизм для демонстрации символических связей. Но именно за этим тяжеловесным фасадом и происходило то, ради чего все собрались: живой обмен смыслами, который невозможно отрегулировать протоколом. В конечном счёте, пока в веронских кофейнях до рассвета спорят о Достоевском, а в залах Эрмитажа выстраивают немые мизансцены между Жозефиной и Наполеоном, преемственность остаётся живой. Культура продолжит сшивать разорванное – не потому, что так написано в декларациях о намерениях, а просто потому, что поверх любых геополитических барьеров людям по-прежнему нужен общий человеческий язык.
Юлия Рождественская
Фото: Фотобанк Росконгресса
Форум объединённых культур устроен как слоёный пирог. Официальная часть, кулуары, кофе-брейки. На сцене говорят одно, в кулуарах – другое, на кофе-брейке – третье. Наблюдать за этим интереснее, чем слушать.
Сессия «Культура без границ» – внесекционная программа. Это особый жанр: она не привязана к основной повестке, стоит в сетке между большими секциями, собирает тех, кто оказался в городе и кого можно посадить за один стол. Шесть спикеров, трое из них – итальянцы. Модератор – телеведущая Ника Стрижак. В дискуссии участвовали: директор департамента Минцифры Владимир Григорьев, победитель российско-итальянской литературной премии «Радуга» Александр Ильющенко, координатор российского жюри премии Анна Ямпольская, Алессандро Салаконе из Общества «Данте Алигьери», общественный деятель, продюсер Олива Сальвиати, президент ассоциации «Познаём Евразию» Антонио Фаллико. Последний – человек, чьё имя в этом зале произносили чаще, чем имя Достоевского. Впрочем, и Достоевского вспоминали немало: я насчитала пять упоминаний за полтора часа, не считая тех, что прозвучали в кулуарах.
Присутствие итальянцев в центре этого разговора едва ли можно назвать случайностью. Итальянская улица, которая берёт начало от канала Грибоедова и уходит в сторону набережной реки Фонтанки, напоминание о том, что и итальянцы строили этот город. Франческо Бартоломео Растрелли, Джакомо Кваренги, Карло Росси – их имена навсегда вписаны в петербургские фасады. От Эрмитажа до Итальянской – короткая прогулка, но за эти минуты успеваешь осознать, как культура перетекает из страны в страну, не спрашивая разрешения у политиков. Можно закрыть границы, но невозможно закрыть Данте.
Алессандро Салаконе рассказал об Обществе «Данте Алигьери». Эта организация была основана в 1889 году группой итальянских интеллектуалов, среди которых значились крупные поэты. Первоначальной целью общества стало сохранение языковых и культурных связей с итальянскими диаспорами за рубежом. Сегодня, как отметил Салаконе, мотивация изучающих язык заметно изменилась: «Итальянский учат не для того, чтобы работать, а для того, чтобы хорошо жить». Как сказано! Записала и подчеркнула. Президент Общества Андреа Риккарди даже придумал для таких людей особый термин – italosimpatici, то есть симпатизирующие Италии. По словам Салаконе, вокруг страны сложилось культурное пространство, выходящее далеко за её географические пределы: «Есть Италия вне Италии». В зале понимающе кивали.
Итальянский – не международный язык, официальный лишь в Италии, Швейцарии и Сан-Марино, полуофициальный в Ватикане. И всё же он присутствует в мире несоизмеримо шире, чем можно было бы ожидать, потому что несёт в себе гуманистическую традицию – литературу, искусство, философию, музыку, науку и особое внимание к личности. Как отметил Салаконе, наследие Данте – это культура без границ. Интерес к ней в России по-прежнему высок: язык изучают десятки тысяч человек, а в Екатеринбурге уральская итальянистика, созданная под эгидой Общества «Данте Алигьери», в этом году отмечает своё 35-летие.
Есть в этом что-то от «тихой дипломатии»: вместо нот протеста – стихи Данте в оригинале. И это не бунт против системы, а обычный здравый смысл. В конце концов, никакой чиновник не запретит человеку тянуться к хорошей музыке, эстетике и смыслам, которые чуть глубже, чем заголовки вечерних новостей.
Герцогиня Олива Сальвиати, наследница древнего флорентийского рода, перевела фокус внимания с театральных систем на русскую классику. Именно литература, как призналась гостья, когда-то нарисовала в её воображении образ России как страны абсолютно необыкновенной. Восемь лет назад Сальвиати впервые приехала в Петербург, и та поездка окончательно сшила для неё европейский и российский контексты в единое историческое пространство. В качестве вещественного доказательства этой общей культурной ткани герцогиня привезла с собой историю одного портрета. Речь шла о самом раннем изображении Жозефины Богарне – супруги Наполеона – кисти Андреа Аппиани 1797 года. Сальвиати случайно наткнулась на него на торгах Christie’s, купила и увезла в Италию.
Теперь это полотно передаётся Эрмитажу на четыре года – как символ мира, который сегодня кажется особенно хрупким. Музейщики подошли к делу с чисто театральным драматизмом: портрет Жозефины разместили в Зимнем дворце аккурат напротив портрета самого Наполеона Бонапарта. Вышла немая, но более чем красноречивая мизансцена. Сальвиати напомнила, что особую роль в этой общей истории играл российский император Александр I: он был близким другом Жозефины, часто навещал её в загородном поместье Мальмезон, а после смерти императрицы выкупил у её детей значительную часть Мальмезонского собрания картин и скульптур – в том числе выдающиеся работы Антонио Кановы. Сегодня эти шедевры входят в коллекцию Государственного Эрмитажа. «Мы часть этой истории, – подчеркнула Сальвиати. – Мы не должны её разделять».
Антонио Фаллико говорил последним из представителей Апеннин, и его речь окончательно выбилась из привычного регламента, превратившись в изящное философское эссе. Начав с тезиса о том, что культура – это прежде всего живой плод человеческих страстей и когнитивных способностей, он принялся виртуозно сшивать эпохи. В его изложении история европейской мысли выглядела непрерывным диалогом: Гёте, рассуждающий на следующий день после краха Наполеона под Лейпцигом о науке и искусстве вне национальных барьеров, рифмовался с Петраркой, чьё «Послание к потомкам» спустя века глубоко изучали Батюшков и Пушкин. Фаллико напоминал очевидное, но в контексте форума звучавшее как откровение: Гоголь писал свои «Мёртвые души» в Риме, а Достоевский сочинял «Идиота» во Флоренции. Сюда же, в этот плотный интеллектуальный узел, вплетались Томас Манн с его признанием великой духовной силы, навсегда связавшей Россию с Европой, и Стефан Цвейг. «Русская культура – неотъемлемая часть европейской, а значит, мировой, – подытожил Фаллико, отказавшись от дипломатических полутонов. – Без российского вклада европейская культура словно лишается ноги, головы или души».
Анна Ямпольская, координатор российского жюри премии «Радуга», заметила, что у итальянцев традиционно весьма романтическое представление о России и существует настоящий культ Достоевского: каждый образованный итальянец мечтает приехать в Петербург и побывать в квартире-музее в Кузнечном переулке. Александр Ильющенко, победитель премии этого года, рассказал, как в Вероне после официальной церемонии награждения они до двух ночи сидели с итальянскими коллегами за чашкой кофе и говорили о Достоевском, о Боге, о душе и страдании, перескакивая с языка на язык.
Но почему именно Достоевский? Почему именно он стал для итальянцев тем окном в Россию, через которое они пытаются нас разглядеть? Возможно, дело в том, что Фёдор Михайлович говорил о вещах, которые принципиально не зависят от географических карт и политических климатов – о совести, чувстве вины, личной свободе и мучительном поиске высшего смысла. А возможно, он и сам был идеальным «человеком без границ». Он годами жил в Европе, яростно спорил с ней, восхищался её культурой и ненавидел её мещанство одновременно. В конце концов, искать русскую душу в веронской кофейне через призму Достоевского – это тоже своего рода театр, где текст, написанный полтора века назад, до сих пор безотказно держит зал.
В конце сессии в зал вошёл спецпредставитель президента по международному культурному сотрудничеству Михаил Швыдкой. В программе его выступление не значилось – он зашёл «на огонёк» с другого мероприятия. Ему дали микрофон, и эта импровизация стала своего рода эмоциональным итогом всей сессии. Михаил Ефимович напомнил, что в мае 2022 года японские коллеги, с которыми он проводит ежегодный фестиваль российской культуры в Японии, заявили: культура выше политики. «У нас нет недружественных народов, – отрезал Швыдкой, окончательно снимая градус официальной усталости в зале. – У нас есть недружественные политические элиты, которые могут относиться к России недальновидно, русофобски, но народов у нас недружественных нет».
В кулуарах форума, где-то в пространстве между гардеробом Главного штаба и тем напитком, который здесь выдавали за кофе, иллюзия «отмены русской культуры» окончательно рассыпалась в прах. Официальная сессия – не более чем громоздкий, скрипучий механизм для демонстрации символических связей. Но именно за этим тяжеловесным фасадом и происходило то, ради чего все собрались: живой обмен смыслами, который невозможно отрегулировать протоколом. В конечном счёте, пока в веронских кофейнях до рассвета спорят о Достоевском, а в залах Эрмитажа выстраивают немые мизансцены между Жозефиной и Наполеоном, преемственность остаётся живой. Культура продолжит сшивать разорванное – не потому, что так написано в декларациях о намерениях, а просто потому, что поверх любых геополитических барьеров людям по-прежнему нужен общий человеческий язык.
Юлия Рождественская
Фото: Фотобанк Росконгресса
Другие Новости
Дело сердечное
Уильям Чен: «Всем управляет, по сути, любовь»
28.09.2026 11:06:31