С Днём Великой Победы!

В бессмертной комедии Александра Грибоедова «Горе от ума» пожилой придворный Фамусов, дворянин екатерининской эпохи, напутствует новое поколение крылатой фразой: «Да! Вы, нынешние, — вам подавно!». Даже спустя столетия эти слова звучат как вызов из одной эпохи другой, как послание наших предков тем, кто живет сейчас: мы сделали свое дело, теперь ваша очередь — не посрамите нас.

В год 81-й годовщины Победы советского народа в Великой Отечественной войне полезно вспомнить бесценный опыт советской дипломатии по реализации послевоенной программы по установлению мирового порядка и закреплению основных итогов Второй мировой войны в интересах Советского Союза и его народа-победителя. Об этом пишет в своей статье для журнала «Международная жизнь» доктор исторических наук, почетный профессор Московского государственного института (университета) международных отношений (МГИМО) Министерства иностранных дел Российской Федерации Александр Борисов.

---

Ненужная война

По мере приближения окончания войны в Европе президента США Франклина Рузвельта все больше мучил вопрос: как история оценит эту войну? Этот вопрос казался ему настолько важным — настолько тесно связанным с тем, как будут помнить его имя, — что он даже публично попросил присылать предложения о том, как назвать эту войну. Премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль тут же предложил свой вариант: «ненужная война». Его точку зрения можно понять. Война, которая во многом стала результатом безрассудной политики «умиротворения» гитлеровской Германии, проводимой британской элитой, подорвала силы Великобритании и ускорила упадок ее колониальной империи, которая, кстати, обеспечивала каждого пятого британца за счет ресурсов одной только Индии.

Однако Вашингтон не разделял мрачных взглядов британского премьер-министра. К тому времени там уже хорошо понимали, что новая мировая война, устранив или сильно ослабив основных конкурентов, открывает беспрецедентные возможности для реализации «фантазии» американской элиты — давно вынашиваемых планов «Американского века». Можно сказать, что идея развязать войну в интересах США и победить врага чужими руками десятилетиями занимала умы американских лидеров — вплоть до нынешнего конфликта на Украине, — хотя и не всегда приносила Вашингтону успех.

Что касается человека, который сыграл ключевую роль в защите интересов Советского государства во Второй мировой войне и обеспечении плодов победы в послевоенном мире, отражая вклад советского народа в разгром фашизма, то им двигал скорее рациональный, прагматичный подход, чем марксистская идеология или повседневная политическая целесообразность. Для него важнее всего были не теоретические абстракции, а реальный, как он любил говорить, «баланс сил». Этим человеком был глава советского правительства Иосиф Сталин.


Суровый урок

Академические споры о том, почему войну нельзя было предотвратить или хотя бы отсрочить и как получилось, что наша страна и ее высшее руководство оказались застигнуты врасплох, вероятно, будут продолжаться еще долго. Тем не менее стратегическая игра Кремля накануне войны в целом была выстроена правильно. На случай разрыва отношений с нацистской Германией существовал план Б, и мосты к потенциальным союзникам на Западе не были сожжены. Это обеспечило формирование антигитлеровской коалиции в начале войны и помогло избежать международной изоляции и, что особенно важно, войны на два фронта — в Европе и на Дальнем Востоке. Тогда был усвоен суровый урок: ситуация на фронте, действия советских вооруженных сил были неразрывно связаны с успехами или неудачами военной дипломатии — так стали называть внешнюю политику Кремля в военное время, в отличие от мирного.

Что касается новоиспеченных союзников — США и Великобритании, — то они, по словам военного министра США Генри Стимсона, восприняли нападение Гитлера на СССР как дар провидения и долгожданную передышку, чтобы мобилизовать собственные ресурсы. На начальном этапе войны их настроения представляли собой сложную смесь надежды и сомнений в том, что СССР выстоит и остановит немецкий блицкриг. По словам министра иностранных дел Великобритании Энтони Идена, «первоначальное отношение [Уинстона Черчилля] к Сталину было основано на ожиданиях скорого поражения Советского Союза». 

Только информация из первых рук могла развеять сомнения в способности Красной армии выстоять и остановить волну нацистской агрессии. Эту задачу взял на себя Гарри Гопкинс, близкий друг и доверенное лицо президента Франклина Рузвельта, который в июле 1941 года отправился в опасное путешествие в Россию через северные широты на гидросамолете PBY «Каталина».


Возможно, советский лидер переживал из-за проигранной дуэли с Гитлером и череды тяжелых поражений на фронте в первые месяцы войны, но он никогда не показывал этого на встречах с западными политиками, демонстрируя непоколебимую уверенность в силе Красной армии. Как сообщил Гопкинс в Белый дом после встречи в Кремле, он столкнулся с уверенным в себе лидером, который не оставлял ни малейших сомнений в грядущей победе над врагом. Сталин, чьи слова дословно цитировали в Вашингтоне, заметил, что немцы уже поняли: продвижение их механизированных войск через Россию — это совсем не то же самое, что шествие по бульварам Бельгии и Франции.


Стратегия «легкой войны»

Как дипломатическую, так и военную историю Великой Отечественной войны можно четко разделить на два основных периода — до и после переломного момента на советско-германском фронте, связанного со Сталинградской и Курской битвами. Эта хронология также определяла основные вопросы межсоюзнических отношений в рамках антигитлеровской коалиции: военная помощь СССР по ленд-лизу, открытие Второго фронта и, самое главное, послевоенное мирное урегулирование. Решение этих вопросов напрямую зависело от ситуации на фронте.

Вопрос о так называемом Втором фронте — высадке союзников в Северной Франции, которая должна была отвлечь часть сил вермахта и тем самым облегчить бремя, лежавшее на измученном войной советском союзнике, — стал предметом закулисной дипломатической игры англосаксов. Все обращения Сталина, начиная с июля 1941 года, а также письменные обязательства, взятые на себя Лондоном и Вашингтоном во время переговоров с министром иностранных дел Вячеславом Молотовым в мае-июне 1942 года, в самый трудный для Красной армии период, не принесли никаких результатов.

Стоит отметить, что на протяжении всей войны Москва никогда не идеализировала своих союзников и прекрасно понимала их истинную сущность, хотя и предпочитала не выносить сор из избы, чтобы не давать противнику повода говорить о расколе между ними. Как показала двусторонняя встреча Рузвельта и Черчилля в августе 1941 года, известная в истории как Атлантическая конференция, на которую не был приглашен Советский Союз, союзники фактически начали делить послевоенный мир за спиной у СССР, не оставляя места для его интересов.

Воспользовавшись сложным положением Советского Союза, союзники попытались пересмотреть его западную границу, установленную в соответствии с советско-германскими соглашениями от августа 1939 года, но не получившую международного признания. Это ни в коем случае не означало, что СССР отказался от своих интересов в сфере безопасности на Западе даже после временной потери части своей территории. Однако в сложившихся обстоятельствах все попытки убедить союзников признать территориальные интересы СССР потерпели неудачу.

В начале 1942 года, в начале нового года, Черчилль бесстыдно поделился с Иденом своим взглядом на международную ситуацию: «Никто не может предсказать, как сложится баланс сил и где будет стоять армия-победитель. Однако вполне вероятно, что США и Британская империя, вовсе не истощенные, станут самым мощным военным и экономическим блоком [так в оригинале] в мире, и что Советский Союз будет нуждаться в нашей помощи для восстановления гораздо больше, чем мы будем нуждаться в его помощи».

Что касается подхода Рузвельта, то он был по-своему рациональным и, в традиционной американской манере, эгоистичным и расчетливым. Как считали в Москве, США придерживались стратегии «легкой войны», отводя себе роль «великого арсенала демократии» и «невоюющей державы» (вплоть до декабря 1941 года), но при этом прилагали все усилия, чтобы втянуть СССР в войну с Японией в нарушение советско-японского пакта о нейтралитете, прекрасно осознавая, чем это может обернуться для их советского союзника.


Отложенная «встреча умов»

В то время как премьер-министр Черчилль был в первую очередь озабочен защитой британских имперских интересов и восстановлением нарушенного Гитлером баланса сил в Европе, в том числе печально известного довоенного «санитарного кордона» (то есть возвращением к прежнему статусу ряда враждебных СССР стран, ставших вассалами Третьего рейха), планы Рузвельта шли гораздо дальше и по сути носили глобальный характер.


Летом 1942 года, оправившись от поражения под Москвой и мобилизовав ресурсы всей Европы, немцы начали наступление на Сталинград и на Кавказ (операция «Блау»), чтобы отрезать Красную армию от бакинской нефти. В это же время Вашингтон активизировал дипломатические усилия, чтобы организовать личную встречу президента Рузвельта с главой советского правительства — встречу, которую торжественно назвали «встречей умов». Президент явно надеялся воспользоваться моментом, когда Советский Союз был ослаблен, и связать руки его руководству, предварительно обсудив некоторые «послевоенные договоренности», как он уклончиво выразился, которые не давали ему покоя.

Но все было тщетно. Ответ Кремля остался прежним: глава советского правительства занят делами на фронте и не может покинуть СССР. Подтекст этого повторяющегося сообщения должен был быть понятен Вашингтону: о послевоенных вопросах не может быть и речи до тех пор, пока не будет решен фундаментальный военный вопрос о втором фронте. Более того, к тому времени Кремль избавился от первоначальных иллюзий и четко понимал, с кем имеет дело. Бесполезно было вести предметный разговор о будущем с позиции слабости, пока Красная армия не сказала своего решающего слова и пока на советско-германском фронте не переломилась ситуация.


Брак по расчету

Даже накануне Второй мировой войны первый советский посланник в США Александр Трояновский, который сблизился со Сталиным во время эмиграции в Вене, весьма реалистично оценивал перспективы отношений с Америкой. В одной из своих телеграмм в Народный комиссариат иностранных дел он писал: «Даже если бы мы сотрудничали в области международной политики, это был бы брак по расчету, а не по любви… Конечно, если бы удалось сколотить что-то вроде альянса между США, Великобританией и Советским Союзом, это было бы грандиозно…».

Надо сказать, что подход Сталина к отношениям с союзниками на заключительном этапе войны во многом соответствовал этой точке зрения. В его основе лежал трезвый расчет, направленный на защиту национальных интересов — как с точки зрения территориальной безопасности СССР, так и с точки зрения послевоенного восстановления страны, — а также на поддержание взаимовыгодных отношений с союзниками в будущем. Правительство опиралось на мощный общенациональный консенсус и веру советского народа в то, что плоды победы не будут растрачены впустую.


Рузвельт взял на себя решение этого вопроса на предстоящей встрече со Сталиным, хотя в последний момент предпринял попытку выторговать выгодные условия. Главе советской делегации даже пришлось прибегнуть к дипломатическому давлению, чтобы положить конец неопределенности и колебаниям. «Мы могли бы остаться здесь до 1 декабря, но 2-го мы должны уехать», — многозначительно сказал Сталин. Было немедленно принято окончательное решение о месте и времени высадки (май 1944 года). Это была сталинская дипломатия. К возражениям Черчилля больше не относились серьезно; его все чаще считали слабым звеном в «Большой тройке».

Можно сказать, что к этому времени Рузвельт уже твердо определился с основными принципами своей послевоенной политики, в которой СССР отводилось важное место. Да, амбиции американской элиты были весьма масштабными, но, как считали соратники Рузвельта в Вашингтоне, эти амбиции можно было удовлетворить, присвоив «собственность» побежденных и ослабленных войной государств, при этом позволив России преследовать собственные интересы. Тем более что, как считали многие американские архитекторы послевоенного мира, эти интересы не были безграничными и соответствовали вкладу главной державы-победительницы в войну и жертвам, принесенным ее народом.


Сталинская дипломатия

Если у Сталина и были какие-то твердые убеждения, то к концу войны, пожалуй, главным из них стала вера в то, что в прошлых войнах Россию слишком часто обделяли при заключении мирного договора. Примерами тому служили «позорный» Брест-Литовский мирный договор и унизительный Тартуский мирный договор с Финляндией (1920 г.), в переговорах по которому принимал участие сам Сталин. Как отмечали его приближенные, с этого момента он был твердо намерен не допустить ничего подобного, тем более что военная ситуация складывалась в пользу Советского Союза. Как вспоминал его близкий соратник, народный комиссар иностранных дел Молотов, Сталин был полон решимости не упустить эту историческую возможность и «не дать себя одурачить», как Запад часто поступал с Россией в предыдущих войнах. По мнению Молотова, целью дипломатической деятельности в то судьбоносное время было «закрепить достигнутое».

Для подготовки советских предложений по послевоенному мироустройству был создан ряд комиссий, в которые вошли лучшие умы из числа видных дипломатов, военачальников, руководителей разведывательных служб и ведущих ученых. Из этого многообразия мнений, экспертных оценок и рекомендаций были отобраны наиболее практичные и реально осуществимые варианты, хотя по мере приближения конца войны и нарастания эйфории от победы первоначальные амбиции дополнялись все более смелыми требованиями.

По всей видимости, учитывая опыт построения социализма в «одной стране», Сталин изначально возражал против навязывания советской модели освобожденным странам Восточной Европы, независимо от того, были ли они союзниками гитлеровской Германии или ее жертвами. Официально дискуссия велась вокруг довольно нейтрального и в целом приемлемого понятия «дружественные государства». Как отмечал генерал Павел Судоплатов, высокопоставленный сотрудник разведки, имевший доступ к кругу лиц, принимавших решения на высшем уровне, на совещаниях даже не поднимался вопрос о перспективах социалистического развития освобожденных государств. «В то же время, — писал он, — мы договорились, что наше военное присутствие и широкая общественная поддержка Советского Союза обеспечат стабильное правление в Польше, Чехословакии и Венгрии правительств, которые будут ориентироваться на прочный союз и сотрудничество с нами». 

На самом деле именно западные союзники, особенно британцы, первыми восстановили довоенные режимы на освобожденных ими территориях, не стесняясь применять силу. Их пугала перспектива прихода к власти левых сил, и они поддерживали откровенных коллаборационистов и прямых пособников фашистов в Северной Африке, Италии и Греции.


В этой ситуации Черчилль пошел на отчаянный шаг и, по сути, организовал личную встречу со Сталиным в октябре 1944 года за спиной у американцев. Нетрудно представить, в каком недоумении пребывал Кремль из-за такого неожиданного визита, тем более что подготовка к предстоящему саммиту «Большой тройки» в Ялте уже шла полным ходом. Сталину ничего не оставалось, кроме как изображать радушного хозяина, хотя он мог только догадываться об истинной цели визита британского гостя. Черчилль же знал, к кому обратиться за пониманием. История советско-германских соглашений о разграничении границ в Европе, вероятно, давала ему некоторую надежду на то, что Кремль не отвергнет его предложение с порога.

Он сразу перешел к делу и положил на стол то, что назвал «непристойным» документом. Многие наши историки странным образом перевели это слово как «грязный», полагая, что от империалиста нельзя ожидать ничего другого. Нетрудно представить себе неловкую сцену в кабинете Сталина, учитывая, что на этом клочке бумаги от руки было написано не что иное, как раздел стран Восточной Европы на «сферы влияния» с указанием точных процентных соотношений.

Реакция Сталина до сих пор является предметом научных дискуссий. Возможно, почувствовав деликатность момента и склонность своего гостя к двуличию, он воздержался от подробного обсуждения документа. Вместо этого он просто поставил на нем большую галочку синим карандашом, предоставив будущим поколениям гадать, что он имел в виду. Что еще более показательно, он отказался оставить документ у себя.

Ключ к разгадке этого загадочного инцидента, который больше похож на детективный роман, скорее всего, кроется в другом. Планируя послевоенное сотрудничество, Сталин не хотел провоцировать конфликт с союзниками или действовать по принципу «победитель получает все». Предложение Черчилля, сделанное без согласия американцев, давало Москве шанс продемонстрировать готовность к компромиссу и дух сотрудничества, не жертвуя при этом своими ключевыми интересами, поскольку время подводить окончательные итоги еще не пришло, а «старший брат» за океаном еще не раскрыл все свои карты.


Ялта: апофеоз сотрудничества

Принято считать, что Крымская (Ялтинская) конференция союзных держав в феврале 1945 года стала апофеозом их сотрудничества во время Второй мировой войны. Если это и был звездный час советской дипломатии, то своим успехом страна обязана прежде всего своим вооруженным силам — их стойкости, упорству и мужеству, боевой мощи и военному мастерству. Настроение Сталина было легко понять: всего за три недели до конференции советские войска с боями продвинулись от Вислы до Одера, преодолев почти 500 километров и оказавшись всего в 50 километрах от Берлина.

Итоги Ялтинской конференции были весьма впечатляющими. Практически без разногласий союзники решили, как поступить с Германией после ее капитуляции, сосредоточившись на ее демилитаризации и искоренении нацизма. Они также решительно утвердили принцип единогласия великих держав при голосовании в новой международной организации по вопросам безопасности, которая должна была быть создана после войны (будущей ООН). Этот механизм должен был предотвратить ущемление интересов Советского Союза и до сих пор лежит в основе мирового порядка.


Как и ожидалось, наибольшие трудности возникли с вопросом организации власти в освобожденных европейских государствах, прежде всего в Польше. Спор шел о том, кто будет у власти в Варшаве: довоенные польские правители, которые несут ответственность за национальную катастрофу 1939 года и до сих пор считают русских своими заклятыми врагами, или новые патриотические силы, которые сражались в рядах Красной армии против нацистов и выступали за добрососедские отношения с СССР. Чтобы избежать надвигающегося тупика, Сталин согласился на реорганизацию временного польского правительства (хотя, по правде говоря, учитывая присутствие советских войск, ему не нужно было этого делать).

В Ялте начали вырисовываться планы США по использованию экономических и финансовых рычагов давления на СССР, поскольку с приближением окончания войны военные факторы теряли свою значимость. Начиналась новая эпоха, в которой США будут использовать свое экономическое превосходство и накопленное материальное богатство для проведения внешней политики в обедневшем и разрушенном войной мире. В ответ на туманные намеки различных уровней американского правительства о заинтересованности в участии в послевоенном восстановлении Советского Союза Москва накануне встречи в Крыму выдвинула конкретное предложение: кредит в размере 6 миллиардов долларов сроком на 30 лет под 2,25 % годовых для размещения заказов на промышленное оборудование в США.

Реакция американцев была далека от деловой и уж точно не вызывала сочувствия. Скорее, она носила ярко выраженный политический характер. Тон задавал посол США в Москве Аверелл Гарриман — банкир и сын крупного железнодорожного магната, владевший значительной долей в горнодобывающей промышленности Польши. За деловую хватку в Демократической партии его прозвали «Крокодилом». По мере того как события в Восточной Европе все больше расходились с ожиданиями Вашингтона, Гарриман постепенно превращался из «друга» СССР — как он любил себя называть — в одного из самых активных его противников, несмотря на благосклонное отношение к нему советских властей и лично Сталина. В своих телеграммах в Вашингтон он предлагал тесно увязать вопрос о кредитах для России с политическими процессами, происходящими в странах Восточной Европы, чтобы, как он выразился, «заставить русских играть по американским правилам».

Вопрос о займе, который Рузвельт не стал поднимать в Ялте, американцы упорно связывали с вопросом о репарациях с Германии, на получение которых Советский Союз особенно рассчитывал. Это отражало тот же стратегический подход: использовать тяжелое послевоенное положение СССР, по мнению Вашингтона, для получения политических уступок. Таким образом, союзники в Ялте намеренно замяли вопрос о репарациях с Германии. Разница лишь в том, что Черчилль наотрез отказался принять какую-либо фиксированную сумму репараций, а Рузвельт, только после настойчивых уговоров Гопкинса, согласился на сумму в 20 миллиардов долларов, половина из которых могла пойти Советскому Союзу — при условии, что все детали будут проработаны специально созданной московской комиссией. Как говорят в таких случаях дипломаты, если хочешь похоронить вопрос — отправь его в комиссию.


Снова Гопкинс

Сталин, похоже, чувствовал, что ему придется завершать войну с новыми партнерами по коалиции. Это, очевидно, сильно его беспокоило. Иначе как объяснить, что на одном из заседаний конференции он, несмотря на всю важность своих слов, все же затронул деликатную с дипломатической точки зрения тему: «Пока мы все живы, нам нечего бояться. Мы не допустим возникновения опасных разногласий между нами, и не стоит беспокоиться о судьбе коалиции, но ситуация может измениться».

Предчувствие Сталина сбылось всего через два месяца. Смерть Рузвельта 12 апреля 1945 года сняла напряжение, которое нарастало в межсоюзнических отношениях на заключительном этапе войны. Простая логика военного противостояния уступила место сложным вопросам о разделе плодов победы, перекройке карты мира и определении места каждого из победителей на этой карте. Ситуация осложнялась еще и тем, что американская политика явно утратила преемственность. Выбор Рузвельтом сенатора Трумэна в качестве вице-президента в 1944 году имел серьёзные последствия для отношений с СССР.


Неудивительно, что, едва вступив в должность, новый президент, как говорится, «разбил всю посуду» и загнал советско-американские отношения в тупик. Но он не запугал Сталина. В самый ответственный момент, когда народы по обе стороны Атлантики праздновали победу, Вашингтон решил показать свою силу, резко прекратив поставки по ленд-лизу в СССР и отозвав американские корабли, уже направлявшиеся в советские порты.

Все попытки советских дипломатов в Вашингтоне понять причины столь поспешных действий, предпринятых незадолго до вступления Советского Союза в войну с Японией, оказались тщетными. Гнев Кремля был ясно выражен в советской ноте Госдепартаменту США от 16 мая 1945 года. В ней говорилось: «Советское правительство получило ноту заместителя госсекретаря США г-на Грю от 12 мая о прекращении поставок по ленд-лизу в Советский Союз. Упомянутая нота и прекращение поставок стали полной неожиданностью для советского правительства. Однако, если правительство Соединенных Штатов Америки не видит другого выхода, советское правительство готово принять к сведению вышеупомянутые решения правительства США».

То, о чем в ноте умалчивалось, вызывало больше опасений, чем то, что было сказано. Москва была готова к конфронтации, оскорбленная неблагодарностью своего союзника и удивленная его недальновидностью. Трумэн понял, что его подставили. Все козыри были на руках у Сталина. За ним стояла 11-миллионная Красная армия в самом сердце Европы. Именно поэтому Сталин так спокойно отреагировал на болезненную фантазию Черчилля об использовании пленных немецких дивизий и англо-американских войск против СССР (операция «Немыслимое») — план, от которого американцы быстро отказались, как только запахло порохом, и который высмеивали даже британские военачальники. 

В Белом доме царила почти паническая атмосфера, пока не возникла спасительная идея — предложенная не кем иным, как Гарриманом, — отправить Гарри Гопкинса в Москву для урегулирования конфликта, поскольку он по-прежнему пользовался доверием Сталина. В Кремле американца встретили радушно, но при этом жестко раскритиковали действия Вашингтона. Если прекращение поставок по ленд-лизу было попыткой заставить русских пойти на уступки, то это была серьезная ошибка, заявил Сталин. В то же время, если вести диалог открыто и в духе дружбы с Советским Союзом, можно многого добиться, но давление, в какой бы форме оно ни проявлялось, приведет к обратному результату. Это была заслуженная отповедь Белому дому, но в то же время протянутая рука помощи в преодолении кризиса. Гопкинс вспомнил резкие слова Сталина — слова, которые не помешало бы усвоить современным западным политикам: «Русский народ — простой народ, но его не следует считать дураком».

Гопкинс начал свою миссию в мрачные дни 1941 года и теперь подводил к позитивному финалу сложную главу советско-американских отношений военного времени. За шесть встреч со Сталиным были урегулированы серьезные разногласия и, что самое важное, достигнута договоренность о новой встрече лидеров трех держав, которую Вашингтон по причинам, которые тогда скрывались от Москвы, и вопреки просьбам Великобритании, настоял на переносе на середину июля. Эта историческая встреча союзников, определившая исход войны, вошла в историю как Берлинская, или Потсдамская, конференция лидеров СССР, США и Великобритании.


Пролог к ядерному веку

На стыке войны и мира советской дипломатии пришлось столкнуться не только со сменой западного руководства — конференция была прервана из-за ухода Черчилля после того, как британский народ не поддержал его на всеобщих выборах, — но и с качественно новым фактором в мировой политике: американской ядерной монополией, которую президент Трумэн сразу же попытался использовать в интересах США в Потсдаме. Он не случайно назвал конференцию встречей под сенью атомной бомбы. В этой новой ситуации, когда американские амбиции росли с каждым днем, а США пытались лишить Советский Союз его законной доли в победе, Сталин и его ближайшее окружение должны были продемонстрировать максимальное самообладание, гибкость и решительность в защите национальных интересов СССР.

Завершив восстановительные работы в своих оккупационных зонах, союзники, нарушив взятые на себя ранее обязательства, попытались восстановить довоенные режимы в странах Восточной Европы. Это вынудило Москву занять более жесткую позицию и поддержать левые силы, в том числе коммунистов, чтобы помочь им реализовать свое право на управление. С большим трудом удалось установить западную границу Польши по линии Одер — Западная Нейсе, которую Трумэн, Черчилль и его преемник в Потсдамской конференции Клемент Эттли пытались использовать как рычаг давления на польские выборы.


Конечно, некоторые территориальные амбиции Сталина, подогреваемые эйфорией победы, выходили за рамки возможного в тот исторический момент. Одно дело — восстановить контроль над Прибалтикой, несмотря на робкие попытки Рузвельта провести там плебисцит, или окончательно закрепить довоенную границу с Финляндией по итогам Зимней войны, или аннексировать Восточную Пруссию с Кенигсбергом, находившимся в глубоком советском тылу, но территории, не находившиеся под прямым контролем СССР, — это совсем другая история.

Ярким примером стал поднятый Сталиным вопрос о разделе бывших итальянских колоний в Северной Африке. Реакция Черчилля, которому надоела американская антиколониальная риторика, была крайне резкой и сводилась к утверждению, что «только британская армия завоевала эти колонии», а значит, вопрос закрыт. Потрясенный Трумэн смог лишь выдавить из себя: «И это все?». Ответ Сталина, как всегда, попал в цель: «Но Берлин взяла Красная армия», — сказал он под всеобщий смех. Однако это был не просто вопрос. Американцы сначала согласились поддержать СССР в этом вопросе, но затем без зазрения совести отказались от своих слов.

Не увенчалась успехом и попытка Кремля распространить действие Ялтинского соглашения на Дальний Восток и принять участие в оккупации Японии (в частности, острова Хоккайдо) и в соответствующем механизме контроля со стороны союзников. Предполагалось, что если такой механизм уже действовал в Германии, то он должен действовать и в Японии. Но у американцев были свои интересы, и они не собирались — по крайней мере, так они считали — заниматься благотворительностью.

Что касается атомных бомбардировок японских городов, осуществленных американцами сразу после Потсдамской конференции, — действий, которые западные страны (и, как ни странно, даже сама Япония) связывают с капитуляцией страны, — то в то время они имели скорее морально-психологическое, чем военное значение. Американский историк Уорд Уилсон, тщательно изучивший историю бомбардировок Японии, в том числе последних трагических рейдов на Хиросиму и Нагасаки, пришел к выводу, что «бомба не победила Японию. Победил Сталин». Когда русские вошли в Маньчжурию, они просто разгромили некогда элитную армию, и многие из их подразделений остановились только тогда, когда у них закончилось топливо, заключил он.

* * *
В целом, несмотря на некоторые неоправданные ожидания, общий результат сталинской дипломатии по итогам Великой Отечественной войны был, несомненно, впечатляющим. Послевоенный мир, созданный благодаря совместным военным и дипломатическим усилиям Советского Союза, с лихвой компенсировал геополитические потери, которые понесло советское государство после революции 1917 года, и вывел его в статус сверхдержавы. В том, что последующие поколения лидеров не смогли в полной мере сохранить наследие Ялты и Потсдама, нет вины победителей 1945 года. Их славные деяния бережно хранятся в памяти благодарных потомков.

---

Иллюстрация: «Евразия сегодня», Wikipedia