Политика по наследству: функциональная роль династий в светской власти Южной Азии
30.11.2025 18:00:00
Почему светские партии Южной Азии, даже отстаивая демократию, так цепляются за известные семейные имена? Ответ прост: в борьбе с религиозным национализмом эмоции часто перевешивают идеологию. Политическая жизнь в регионе редко бывает лишь о программах – в первую очередь она затрагивает вопросы идентичности, истории и чувства принадлежности, пишет в своей статье, опубликованной на Asia News Network, исследователь в области экономики, докторант Университета Глазго (Великобритания) Альтаф Рассел.
Наиболее яркий пример – Бангладеш. После раздела 1947 года исламские партии в Восточном Пакистане умело использовали религиозную идентичность. Когда в 1971 году Бангладеш обрела независимость, правящая партия «Авами Лиг» проповедовала светскость и бенгальский национализм. Однако религиозные силы продолжали представлять секуляризм как явление, враждебное исламу. Рациональные доводы имели ограниченный эффект в стране с невысоким уровнем образования и хрупкими институтами. «Авами Лиг» требовалось нечто более глубокое – эмоциональный нарратив, способный противостоять политике во имя религии.
Таким нарративом стала фигура Шейха Муджибура Рахмана, харизматичного лидера движения за независимость. Его образ «отца нации» превратился в политический актив, а после убийства Рахмана в 1975 году его семья стала живым воплощением этого наследия. Приход к власти его дочери, Шейх Хасины, был не просто вопросом кровного родства, он символизировал преемственность на чувственном уровне. Для миллионов граждан голосование за «Авами Лиг» означало почтение памяти и наследия Шейха Муджибура Рахмана. Таким образом, династическая политика стала для партии стратегией выживания, а не культурной случайностью.
При этом Бангладеш является исключением: две ведущие партии – «Авами Лиг» и Националистическая партия Бангладеш (НПБ) – возглавляются представителями династий. Эта структура с двумя кланами глубоко укоренила семейную политику в обществе. Избиратели выбирают не просто партии, они выбирают наследие. Более того, исторические заслуги в обретении независимости неодинаковы по всей Южной Азии. Непосредственная роль «Авами Лиг» в освободительной борьбе придает ей ту степень эмоциональной легитимности, которой Народная партия Пакистана (НПП) и «Индийский национальный конгресс» в той же мере похвастаться не могут.
Пакистан и Индия: схожая тактика
В этом смысле Пакистан демонстрирует схожую картину. С момента основания исламские партии, такие как «Джамаат-е-Ислами», использовали религию в качестве политического инструмента, нередко в союзе с военными правителями. Светской политике, которую наиболее ярко представляла НПП, пришлось столкнуться с огромными трудностями. Популистская харизма Зульфикара Али Бхутто придала партии первоначальный импульс, но после его казни в 1979 году потребовался способ сохранить эту эмоциональную связь. Беназир Бхутто вступила в борьбу как хранительница заветов своего отца, а сегодня это наследие продолжает Билавал Бхутто Зардари. В нестабильном политическом ландшафте Пакистана династическая преемственность служила для НПП щитом как против религиозных партий, так и против военного авторитаризма. Как и в Бангладеш, низкая грамотность и слабые институты делают чисто идеологические призывы недостаточными; избиратели реагируют на лица, а не на программные рамки.
Индия представляет собой смешанную картину. Партия «Индийский национальный конгресс» десятилетиями в значительной степени полагалась на династию Неру-Ганди, используя эмоциональный капитал, связанный с борьбой за независимость. Когда же «Бхаратия джаната парти» (БДП) начала подъём на волне сильных религиозных настроений и благодаря разветвлённой партийной структуре, «Конгресс» не сумел переизобрести себя за пределами династической политики, не имея ни внятной повестки, ни развитой сети низовых ячеек, чтобы противостоять религиозному национализму.
В отличие от Неру, который отстаивал принципиальную светскость, Индира Ганди всё чаще использовала религию как политический инструмент: заигрывая с меньшинствами ради голосов, одновременно сигнализируя о культурной близости с индуистским большинством. Этот прагматичный поворот ослабил идеологическую чёткость «Конгресса» и затруднил противодействие подъёму БДП, которая умело воспользовалась религиозным национализмом для своего восхождения.
Альтернативные пути: Шри-Ланка и индийские штаты
Однако династическая политика – не неизбежность. Шри-Ланка демонстрирует другую сторону медали. Хотя семья Бандаранаике когда-то доминировала в Партии свободы, в последние десятилетия светские партии частично добивались успеха и без династического лидерства. Немаловажную роль здесь играют партийная организация, патронажные сети и местный фракционизм. Тем не менее постепенный сдвиг свидетельствует о более сильных институтах и высоком социальном развитии.
Показательны и примеры индийских штатов, таких как Керала, Тамилнад и Западная Бенгалия, где «Конгресс» потерпел поражение не от религиозных правых, а от других светских партий. Эти регионы наглядно демонстрируют, что там, где образование и социальный прогресс сильны, светская политика может процветать без опоры на династии или политику религиозной идентичности. В то же время в тех штатах, где «Конгресс» уступил БДП, более низкий уровень грамотности, слабые социальные показатели и особые локальные социально-экономические условия создали благодатную почву для религиозной мобилизации.
Вывод: функциональная роль династий
Критики часто отвергают династическую политику как феодальную и недемократичную. Однако в данном контексте она выполняет функциональную роль. Религиозный правый популизм предлагает избирателям чувство принадлежности, укорененное в вере. Светские партии, лишенные подобной врожденной идентичности, вынуждены создавать альтернативные эмоциональные якоря. Семейные династии предоставляют такой якорь, связывая настоящее с героическим прошлым.
Это не означает романтизации или оправдания такого подхода – он подавляет внутреннюю демократию и чреват коррупцией. Тем не менее в обществах, где политика носит глубоко личностный характер, а институты хрупки, династии – это не проекты чьего-то тщеславия. Они стали механизмами выживания в противостоянии с праворелигиозной политикой.
Упорство династий в Южной Азии и за её пределами раскрывает более глубокую истину: демократия здесь опосредована идентичностью, а не идеологией. Избиратели выбирают не просто программы; они выбирают истории, символы и наследие. Религиозные партии используют веру. Светские партии отвечают семьёй. Пример Кералы, Западной Бенгалии и некоторых регионов Шри-Ланки показывает, что этот цикл можно разорвать – но только при условии повышения уровня образования, социального развития и укрепления институтов. До тех пор семейные имена, вероятно, останутся эмоциональной валютой светской политики.
Перевод Юлии Рождественской
Иллюстрация: «Евразия сегодня», Midjourney
В Бангладеш, Индии и Пакистане праворелигиозные партии в совершенстве освоили мобилизацию на основе веры. В обществах с низким уровнем грамотности и слабыми институтами это создаёт для их светских оппонентов серьёзнейший вызов. Чтобы выжить, многим из них приходится опираться на иную эмоциональную опору – династии.
Наиболее яркий пример – Бангладеш. После раздела 1947 года исламские партии в Восточном Пакистане умело использовали религиозную идентичность. Когда в 1971 году Бангладеш обрела независимость, правящая партия «Авами Лиг» проповедовала светскость и бенгальский национализм. Однако религиозные силы продолжали представлять секуляризм как явление, враждебное исламу. Рациональные доводы имели ограниченный эффект в стране с невысоким уровнем образования и хрупкими институтами. «Авами Лиг» требовалось нечто более глубокое – эмоциональный нарратив, способный противостоять политике во имя религии.
Таким нарративом стала фигура Шейха Муджибура Рахмана, харизматичного лидера движения за независимость. Его образ «отца нации» превратился в политический актив, а после убийства Рахмана в 1975 году его семья стала живым воплощением этого наследия. Приход к власти его дочери, Шейх Хасины, был не просто вопросом кровного родства, он символизировал преемственность на чувственном уровне. Для миллионов граждан голосование за «Авами Лиг» означало почтение памяти и наследия Шейха Муджибура Рахмана. Таким образом, династическая политика стала для партии стратегией выживания, а не культурной случайностью.
При этом Бангладеш является исключением: две ведущие партии – «Авами Лиг» и Националистическая партия Бангладеш (НПБ) – возглавляются представителями династий. Эта структура с двумя кланами глубоко укоренила семейную политику в обществе. Избиратели выбирают не просто партии, они выбирают наследие. Более того, исторические заслуги в обретении независимости неодинаковы по всей Южной Азии. Непосредственная роль «Авами Лиг» в освободительной борьбе придает ей ту степень эмоциональной легитимности, которой Народная партия Пакистана (НПП) и «Индийский национальный конгресс» в той же мере похвастаться не могут.
Пакистан и Индия: схожая тактика
В этом смысле Пакистан демонстрирует схожую картину. С момента основания исламские партии, такие как «Джамаат-е-Ислами», использовали религию в качестве политического инструмента, нередко в союзе с военными правителями. Светской политике, которую наиболее ярко представляла НПП, пришлось столкнуться с огромными трудностями. Популистская харизма Зульфикара Али Бхутто придала партии первоначальный импульс, но после его казни в 1979 году потребовался способ сохранить эту эмоциональную связь. Беназир Бхутто вступила в борьбу как хранительница заветов своего отца, а сегодня это наследие продолжает Билавал Бхутто Зардари. В нестабильном политическом ландшафте Пакистана династическая преемственность служила для НПП щитом как против религиозных партий, так и против военного авторитаризма. Как и в Бангладеш, низкая грамотность и слабые институты делают чисто идеологические призывы недостаточными; избиратели реагируют на лица, а не на программные рамки.
Индия представляет собой смешанную картину. Партия «Индийский национальный конгресс» десятилетиями в значительной степени полагалась на династию Неру-Ганди, используя эмоциональный капитал, связанный с борьбой за независимость. Когда же «Бхаратия джаната парти» (БДП) начала подъём на волне сильных религиозных настроений и благодаря разветвлённой партийной структуре, «Конгресс» не сумел переизобрести себя за пределами династической политики, не имея ни внятной повестки, ни развитой сети низовых ячеек, чтобы противостоять религиозному национализму.
В отличие от Неру, который отстаивал принципиальную светскость, Индира Ганди всё чаще использовала религию как политический инструмент: заигрывая с меньшинствами ради голосов, одновременно сигнализируя о культурной близости с индуистским большинством. Этот прагматичный поворот ослабил идеологическую чёткость «Конгресса» и затруднил противодействие подъёму БДП, которая умело воспользовалась религиозным национализмом для своего восхождения.
Альтернативные пути: Шри-Ланка и индийские штаты
Однако династическая политика – не неизбежность. Шри-Ланка демонстрирует другую сторону медали. Хотя семья Бандаранаике когда-то доминировала в Партии свободы, в последние десятилетия светские партии частично добивались успеха и без династического лидерства. Немаловажную роль здесь играют партийная организация, патронажные сети и местный фракционизм. Тем не менее постепенный сдвиг свидетельствует о более сильных институтах и высоком социальном развитии.
Показательны и примеры индийских штатов, таких как Керала, Тамилнад и Западная Бенгалия, где «Конгресс» потерпел поражение не от религиозных правых, а от других светских партий. Эти регионы наглядно демонстрируют, что там, где образование и социальный прогресс сильны, светская политика может процветать без опоры на династии или политику религиозной идентичности. В то же время в тех штатах, где «Конгресс» уступил БДП, более низкий уровень грамотности, слабые социальные показатели и особые локальные социально-экономические условия создали благодатную почву для религиозной мобилизации.
Вывод: функциональная роль династий
Критики часто отвергают династическую политику как феодальную и недемократичную. Однако в данном контексте она выполняет функциональную роль. Религиозный правый популизм предлагает избирателям чувство принадлежности, укорененное в вере. Светские партии, лишенные подобной врожденной идентичности, вынуждены создавать альтернативные эмоциональные якоря. Семейные династии предоставляют такой якорь, связывая настоящее с героическим прошлым.
Это не означает романтизации или оправдания такого подхода – он подавляет внутреннюю демократию и чреват коррупцией. Тем не менее в обществах, где политика носит глубоко личностный характер, а институты хрупки, династии – это не проекты чьего-то тщеславия. Они стали механизмами выживания в противостоянии с праворелигиозной политикой.
Упорство династий в Южной Азии и за её пределами раскрывает более глубокую истину: демократия здесь опосредована идентичностью, а не идеологией. Избиратели выбирают не просто программы; они выбирают истории, символы и наследие. Религиозные партии используют веру. Светские партии отвечают семьёй. Пример Кералы, Западной Бенгалии и некоторых регионов Шри-Ланки показывает, что этот цикл можно разорвать – но только при условии повышения уровня образования, социального развития и укрепления институтов. До тех пор семейные имена, вероятно, останутся эмоциональной валютой светской политики.
Перевод Юлии Рождественской
Иллюстрация: «Евразия сегодня», Midjourney
Другие Актуальное
Рашид Алимов: «Я никогда не говорю местам "до свидания". К чему самообман? Я покидаю без сожаления, потому что в этой жизни всё сменяется, как прилив за отливом»
09.12.2025 17:47:26
Максим Крылов – о стратегии Токио, его технологических козырях и причинах, по которым Японии будет сложно стать главным игроком в регионе.
09.12.2025 14:39:36
Виктор Смирнов: «Москва готова помогать Дамаску настолько, насколько это будет востребовано»
08.12.2025 17:20:37