ПРОСТРАНСТВО ВОЗМОЖНОСТЕЙ
Все страны и города
Войти
Евразия с точки зрения Фуко. Перспективы моделей интеграции в Центральной Азии

Евразия с точки зрения Фуко. Перспективы моделей интеграции в Центральной Азии

23.01.2024 15:00:00

В 2024 г. исполнится тридцать лет речи президента Казахстана Нурсултана Назарбаева о необходимости евразийской интеграции. В МГУ имени М. В. Ломоносова он призывал: «Мы же, республики бывшего Союза, историей и судьбой подготовлены к единому сообществу. Нам присущи одни формы и механизмы связей и управления, общий менталитет, многое другое».


Вопрос в том, что у некоторых политических лидеров, да и не только у них, существует паническая боязнь возрождения империи. Но на это уже никто не пойдёт! Речь может идти о новом, равноправном сотрудничестве. Однако от страха закрываются глаза на объективные экономические законы, не зависящие ни от политической конъюнктуры, ни от государственных границ. В 1990‑е гг. этот манифест вызвал широкий резонанс в политических кругах. Но как обстоит дело с интеграцией сегодня, спустя три десятилетия?

Современная Центральная Азия, в силу богатства природными ресурсами, а также стратегического положения, находится в центре внимания тех, кто зачастую противостоит друг другу на международной арене. Каждый пытается вовлечь регион в орбиту своих интересов. Сейчас игроками, выдвигающими самые значительные идеи региональной интеграции, выступают Россия, Китай и Турция. Все они предлагают собственные проекты, за которыми стоят соответствующие сценарии будущего для Центральной Азии: продвигаемый Россией Евразийский экономический союз (ЕАЭС), китайский «Один пояс – один путь» и турецкая Организация тюркских государств. Каждый пытается по-своему упорядочить систему отношений в регионе и установить свои «правила игры». У всех свои темпоральности – актуальные конструкции прошлого, объясняющие настоящее, хотя и создающие существенные искажения. Их одновременное существование отсылает к тезису Мишеля Фуко о том, что «гетеротопия может помещать в одном реальном месте несколько пространств, несколько местоположений, которые сами по себе несовместимы».

В сущности, воображаемые пространства интеграционных проектов – это «другие места», представляющие собой фактически реализуемые в данный момент утопии, если рассматривать интеграцию в Центральной Азии как некий процесс продвижения в историко-культурном и экономическом контексте того или иного понимания взаимосвязи. Возникает закономерный вопрос: является ли стремление к интеграции попыткой преодоления гетеротопии и создания унифицированного пространства, исключающего альтернативные сценарии? Интересно и другое: насколько остро конкурируют интеграционные проекты? Возможен ли их симбиоз?

Интересно оценить потенциал конфликта и диалога, и одно не исключает другого. Например, европейская программа ТРАСЕКА, ориентированная на создание инфраструктуры по линии Азия – Кавказ – Европа, вполне комплементарна китайскому проекту «Один пояс – один путь», но противоречит интересам России. Другой пример – дипломатический диалог C5+1, являющийся площадкой для обсуждения стратегических проблем между пятью странами региона и их внешними партнёрами (США, ЕС, Южной Кореей, Японией, Индией, КНР и Россией).

Стоит сфокусироваться на российском, китайском и турецком векторах интеграции. Мы попытаемся выявить их темпоральные и идеологические особенности. Несомненно, важен общий контекст всех дискуссий об объединении и сотрудничестве, который и был задан в 1994 г. в речи Назарбаева.

Одна из характерных черт центральноазиатской геополитики – её изменчивость, поэтому сразу внесём ясность: выделенный набор основных акторов региональной интеграции (Россия, Китай и Турция) не является неизменным. Мы фиксируем соотношение сил, оцениваем текущую ситуацию, которая может кардинально измениться. Но изменения отражают общую политическую основу, отчётливо видимую на больших временных отрезках. Уже сейчас набирает силу интеграция по линии исламской солидарности. Серьёзные перемены могут начаться в ближайшее время, однако принципиально важно разобраться со сложившимся на сегодняшний день симбиозом интеграционных тенденций. Их сосуществование в рамках центральноазиатской гетеротопии позволяет увидеть многообразие и сложность взаимовлияний образов будущего и нарративов о нём, предлагаемых мировыми державами региону.

 

Как возникли политические категории современной Центральной Азии?

Перемены в сфере интеграции происходили постепенно и начались со смены категориального аппарата, или, как сейчас принято говорить, политического словаря. Ключевым понятием постсоветской эпохи стала Центральная Азия, хотя в советской терминологии было принято говорить о «Средней Азии и Казахстане». Этот формат создавался в прямом диалоге со странами Западной Европы и США. Многочисленные аналитические центры и структуры публичной дипломатии задавали принципиально новый способ осмысления политической реальности. Непосредственное участие в процессе принял и Азиатский банк развития, инициировавший в 1997 г. программу Центральноазиатского регионального экономического сотрудничества (ЦАРЭС). В 2000‑е гг. с подачи Фредерика Старра возникает идея Большой Центральной Азии как поля для масштабной экономической интеграции. В это же время разворачиваются дискуссии о Новом шёлковом пути.

К середине 2000‑х гг. на основе геополитических походов, пришедших из англоязычной аналитики, сформировался образ региона, связанного с древними цивилизациями Шёлкового пути. Единственным унаследованным от прошлой эпохи интеллектуальным концептом стало евразийство. После Назарбаева о нём заговорили как о некоем вполне реальном будущем. В то же время в англоязычных текстах предпринимаются попытки деконструировать эту идеологию. Середина 2000‑х гг. стала прежде всего периодом дискурсивного противостояния. Забегая вперёд, скажем, что попытки установления той или иной формы культурной гегемонии оказались несостоятельными. Разные по происхождению и сущности идеи наслоились друг на друга и сформировали то, что мы и пытаемся осмыслить как гетеротопию.

Под давлением геополитических изменений, особенно после терактов 11 сентября 2001 г. и начала операции коалиционных сил в Афганистане, Центральная Азия стала территорией конкурирующих идеологий будущего. Внимание к ней исследовательских и откровенно пропагандистских структур увеличилось многократно. Для мировых держав было важно видеть этот регион как безопасное и единое пространство или по крайней мере планировать его таким. Особенно это было актуально в контексте борьбы за ценообразование на природные ресурсы, поступавшие на мировые рынки из бывших республик СССР.

Всё это обусловило появление весьма экзотических названий для региона, таких как Pipelineistan – Трубопроводистан (этот термин появился при обсуждении идеи прокладки газопровода в Индию из Узбекистана и Туркмении через Пакистан и Афганистан). Для интеграции основной оказалась задача упорядочить и обезопасить доступ к ресурсам. Однако меняющиеся геополитические условия вносили свои коррективы. Усиление движения «Талибан» (запрещённая в России организация. – Прим. ред.) стало негативным фактором, повлиявшим на инвестиционный климат.

Тогда же возникает и идея уравнивания постсоветского и постколониального состояний. Она остаётся дискуссионной поныне, консенсуса нет ни на уровне науки, ни на уровне политики. Тем не менее в 2000-е гг. формируется обособленная традиция описания бывших центральноазиатских республик СССР через постколониальную теорию. Зародилась эта идея с подачи американских и европейских интеллектуалов, по-новому переосмысливших Эдварда Саида, Бенедикта Андерсона или Хоми Баба. Лора Адамс писала: «Важно не то, что господство Советов в Средней Азии объективно выступало более «чужеземным», нежели власть турецких или иранских лидеров над подданными подвластной им периферии. Гораздо более принципиальным следует признать то обстоятельство, что народное восприятие Москвы было именно таковым».

На современном этапе дискуссии о постколониальном в Центральной Азии можно свести к тезису Сергея Абашина: «Критика СССР – важный и необходимый элемент современных национальных нарративов в Средней Азии, нации приходят на смену прежнему несправедливому строю, освобождаются от него, преодолевают его недостатки. Без отторжения советского прошлого невозможно легитимировать нынешний политический статус, то есть объяснить, откуда новые страны взялись и почему у них появилось право на самостоятельную государственность. Однако критика СССР в разных центральноазиатских странах принимает разную форму, имеет свою специфику и неодинаковую интенсивность».

Осмелимся предположить, что бурные дискуссии опосредованно были вызваны речью Назарбаева, призвавшего в 1994 г. не разрывать окончательно хозяйственные связи и начать новую интеграцию. Несомненно, основой для этой интеграции было постсоветское состояние и наследие эпохи СССР, преодолеть которое в изучаемом нами регионе пытаются с начала 2000-х годов. И постколониализм, и конструирование Большой Центральной Азии направлены на смену языка самоописания и трансформацию региональной идентичности. Политическое значение данного процесса велико, так как определяет образ будущего в массовом сознании и, конечно же, имеет все шансы оказать влияние на выбор вектора интеграции или дезинтеграции.

 

От «евразийского соблазна» к прагматике интеграции

Идея евразийской интеграции прошла несколько этапов. В разное время у её истоков стояли лидеры Казахстана, России и Киргизии. Предполагалось, что эта модель может прийти на смену постсоветскому состоянию и стать качественно новой формой интеграции, опирающейся на экономические связи советской эпохи, о которых говорил Назарбаев. Идеологией такого объединения в строгом смысле стало неоевразийство, основательно переосмысленное в соответствии с современными реалиями. На определённом этапе центром рефлексии был Казахстан, где активно актуализировали евразийскую атрибутику, а в 1996 г. даже присвоили Евразийскому национальному университету имя Льва Гумилёва.

Темпорально проект отсылал к советскому времени, ведь он опирался на понимание евразийской парадигмы в позднем СССР. Но идеологические установки, заявленные президентом Назарбаевым, слабо сочетались с теорией Николая Трубецкого и Георгия Вернадского и ещё меньше с идеями Льва Гумилёва. Наиболее заметным стал концепт, предложенный Сергеем Карагановым и Тимофеем Бордачёвым, – модель «Большой Евразии», определявший границы интеграции от Владивостока до Лиссабона. Теоретические поиски приобрели разновекторную направленность. В выступлении 2017 г. на Международном форуме «Один пояс ‒ один путь» президент России Владимир Путин подчеркнул: «Евразия – это не абстрактная геополитическая схема, а, без всякого преувеличения, действительно цивилизационный проект, устремлённый в будущее». Институционально парадигма евразийской интеграции достигла завершённости в виде Евразийского экономического союза (ЕАЭС), первоначально включавшего пять постсоветских государств: Россию, Белоруссию, Армению, Казахстан, Киргизию.

По некоторым оценкам, ЕАЭС находится на лидирующих позициях в мире по глубине региональной интеграции. Несомненно, в модели есть внутренние противоречия, но они со временем преодолеваются, что свидетельствует о жизнеспособности проекта. Конфликт на Украине и беспрецедентные санкции против России стали серьёзным вызовом для ЕАЭС. Но и в этих условиях система показала относительную устойчивость. ЕАЭС вполне гармонично сосуществует с интересами Китая. Глобальных противоречий ни в сфере экономики, ни в области геополитики, по крайней мере на поверхности, не зафиксировано. Более того, развитие логистики ЕАЭС на региональном уровне косвенно содействует реализации задач китайской программы «Экономический пояс Шёлкового пути».

Китайский исследователь Ли Синь отмечает: «Состыковка китайской инициативы Экономического пояса Шёлкового пути с российской концепцией «Трансъевразийский пояс RAZVITIЕ» и монгольским Степным путём сформирует китайско-монгольско-российский экономический коридор. Создание такого коридора сопрягается со стратегиями развития трёх государств». В качестве иллюстрации к словам китайского учёного целесообразно привести цитату президента Казахстана Назарбаева, который в 2015 г. заявил: «Настало время сплотиться вокруг идеи Большой Евразии, которая объединит в единый интеграционный проект XXI века Евразийский экономический союз, экономический пояс Шёлкового пути и Европейский союз».

В Центральной Азии идея евразийской интеграции первоначально обрела популярность лишь в двух странах: Казахстане и Киргизии. Однако в 2020 г. наблюдателем к ЕАЭС присоединился Узбекистан, позже интерес проявил Таджикистан, хотя с окончательной датой присоединения официальный Душанбе не определился. Переговорный процесс вокруг вступления новых членов продолжается, а сам союз выходит на новый уровень. К началу 2023 г. ЕАЭС остаётся едва ли не единственной реальной перспективой для поддержания создававшихся почти сто лет экономических связей. Последний фактор является системообразующим и обеспечивает устойчивость интеграционных устремлений.

Однако говорить об интеграционных проектах как об элементах, формирующих центральноазиатскую гетеротопию, и свести всё к бинарной оппозиции Большой Евразии или Большой Центральной Азии было бы неправильно. Гетеротопия основана на разнообразии, именно поэтому к ней оптимально подходит метафора восточного ковра, в котором переплетаются совершенно разные фактуры.

 

Пояс и путь

Идея панъевразийского транспортного коридора, который должен стать основой качественно новой экономики для огромного региона, была высказана председателем КНР Си Цзиньпином во время визитов в Казахстан и в Индонезию в 2013 году. Так инициатива Назарбаева оказалась включённой в глобальную геополитическую повестку. Китай создал проект, где территории Центральной Азии отводилась ключевая роль. В категориях Фуко она может быть описана как центральная площадь или месторазвитие по Савицкому. Постоянно возрастающий объём инвестиций в регион, особенно по линии «Фонда Шёлкового пути», наглядно подтверждает наличие стабильного стратегического интереса Китая. Как уже отмечалось ранее, проект «Один пояс – один путь» развивает инициативу сопряжения с ЕАЭС, предлагая качественно новый образ ближайшего будущего.

Только в 2023 г. в Китае прошёл целый ряд дипломатических мероприятий, посвящённых интеграции с Центральной Азией. Наиболее крупным был первый саммит «Китай – Центральная Азия», где обсудили перспективы экономического сотрудничества в условиях новой геополитической реальности. Основная задача Пекина – убедить центральноазиатских партнёров в том, что, несмотря на напряжённость вокруг Тайваня, Китай выступает в качестве гаранта мира и стабильности в Азии. Другим значимым событием 2023 г. стал III форум международного сотрудничества «Один пояс – один путь».

Однако на дискурсивном уровне отношение к инициативе «Один пояс – один путь» остаётся в Центральной Азии насторожённым. «Будущее по-китайски» связывается не столько с прогрессом и технологиями, сколько с имперскими амбициями. Хао Тянь характеризует эту ситуацию так: «Синофобия растёт и трансформируется из-за растущего китайского присутствия и из-за активного продвижения Пекином схем «кредиты в обмен на ресурсы» по региону. Резкий контраст между населением Китая и республик Средней Азии ещё больше усугубляет страх перед «жёлтой опасностью»». Преодолеть этот дискурсивный барьер сложно.

Развитие в рамках «пояса ‒ пути» трансконтинентальных транспортных сетей отсылает к тезису о том, что модернизация железных дорог – новый аспект в отношениях между пространством и властью.

В китайском контексте речь идёт о сверхскоростных транспортных артериях, в которых машины выступают инструментом прогресса. Иллюстрацией служит выступление Си Цзиньпина на ХХ съезде КПК в октябре 2022 г., когда председатель КНР подчеркнул большое значение технологий и важность продолжения индустриализации: «Необходимо продолжать рассматривать реальный сектор экономики как точку приложения усилий для развития экономики, содействовать индустриализации нового типа, ускорять процесс превращения Китая в ведущую мировую державу по уровню развития обрабатывающей промышленности, космонавтики, транспорта и сетевых технологий, а также по качеству продукции, форсировать создание "цифрового Китая"».

В сущности, в категориальном аппарате политиков на смену машинам XIX века пришли технологии. В этой связи «Один пояс – один путь» стал продуктом китайской политики будущего, то есть политики, направленной на продвижение собственного формата прогресса, который в XXI веке опирается на технологии. Препятствием перед проектом «пояса ‒ пути» стоит дилемма монополии на контроль за населением и территорией. Эта сущностная характеристика современного государства весьма важна для стран центральноазиатского региона, обретших суверенную государственность в 1991 году. Для них проблема суверенитета особенно остра, а во имя полноценной экономической интеграции именно им приходится поступаться. Всё это формирует следующий вопрос: как возможна интеграция при сохранении историко-культурных традиций, обеспечивающих основу государственности новых независимых государств? Китайская сторона тщательно избегает термина «интеграция», заменяя его «сотрудничеством» и «взаимодействием», а проект «Один пояс – один путь» медленно эволюционирует от внешне интеграционного к полноценному интеграционному, используя в том числе инструментарий Шанхайской организации сотрудничества.

 

Pax Turcica

Почти сразу после распада СССР, в 1992 г., возник тренд интеграции новых тюркских государств под эгидой Турции. На данный момент проект строится вокруг Организации тюркских государств (далее ‒ ОТГ), созданной в 2021 г. на основе Тюркского совета. В состав мегаструктуры ныне входят три государства Центральной Азии: Казахстан, Киргизия и Узбекистан. В 2022 г. наблюдателем стала Туркмения. С 1992 г. проведено девять саммитов Тюркского совета (предшественника ОТГ), посвящённых важнейшим вопросам интеграции стран тюркского мира.

Образ будущего ОТГ сформулирован в двух ключевых документах: «Видении тюркского мира - 2040» и пятилетней «Стратегии Организации тюркских государств». Их объединяет задача поддержания этнокультурных ценностей и тюркской идентичности граждан стран‑участниц. Приоритетными определены экономические, инфраструктурные, транспортные, валютные, туристические сферы развития. Большое внимание уделяется здравоохранению, энергетике, а также научным исследованиям. Кроме того, согласно этим документам, ОТГ планирует развивать новейшие технологии, Big Data и искусственный интеллект. Будущее тюркской интеграции предполагается строить с опорой на цифровую, зелёную и умную экономику вместе с развитием умных городов.

Усилиями прежде всего турецкой дипломатии развитие проекта тюркской интеграции набирает темпы. Неоднократно обсуждались идеи создания коллективной системы безопасности. Существуют институты, обеспечивающие финансовую интеграцию. Предлагается собственная модель цифровизации и академических обменов. Фактически тюркский проект представляет собой параллельную по отношению к «поясу – пути» и ЕАЭС модель развития. Он кардинально по-иному «сшивает» пространство Центральной Азии, ещё более усложняя и без того гетерогенную проекцию будущей интеграции.

Учитывая, что Казахстан стал одним из основателей Тюркского совета и Организации тюркских государств, призыв Назарбаева к евразийской интеграции смотрится иначе. Основы пёстрой интеграционной гетеротопии в Центральной Азии были заложены ещё в начале 1990‑х годов. Хотя влияние глобальных процессов никто не отодвигает на второй план, политически сложные наслоения, связанные с идеологией, вопросами власти и контроля над границами историко-культурных пространств, со временем становятся более очевидными.

В тюркской модели интеграции Центральная Азия оказывается разорвана по линии культурно-исторических границ и объединена с Турцией и Азербайджаном. Вступление Туркмении может стать важным этапом в становлении ОТГ. Выпавшие из сферы pax turcica Афганистан и Таджикистан оказываются совершенно в иной системе политических координат, завязанных на Иран и Пакистан. Таким образом, турецкий проект направлен на преодоление постсоветского наследия в отношениях между государствами, а также на создание собственных границ и своего региона.

Существуют определённые разночтения в этимологии слова «Туран», которое может пониматься и как страна тюрков, и как страна кочевых иранских народов. Однако это не помешало начать в 2020 г. обсуждение на уровне СМИ проекта «армии Турана» под эгидой Турции и Тюркского совета. Пантюркистская риторика не чужда и президенту Турции Реджепу Эрдогану, заявившему на саммите Тюркского совета в 2019 г.: «До сегодняшнего дня мы говорили: "Одна нация – два государства". Вчера я заявил, что теперь мы стали одной нацией, пятью государствами. Дай бог, Туркменистан тоже примкнёт к нам, и таким образом мы станем одной нацией, шестью государствами, усилим совместное сотрудничество в регионе». После этого сообщения о возможности создания «армии Турана» вызвали большой ажиотаж в прессе. Концепт Великого Турана как основной категории геополитического словаря тюркской интеграции является не просто жизнеспособным, но и вполне прикладным.

Турецкий вектор интеграции для Центральной Азии представляет собой некий гибрид российского и китайского проектов сотрудничества. С одной стороны, наблюдается попытка создать межгосударственное объединение, военно-политический союз, основанный на историко-культурной общности. С другой – моделируется новое экономическое пространство, основанное на инновациях. То есть экономические и технологические образы будущего почти дублируют друг друга. Отличие лишь в вопросе о том, какая идеология станет более убедительной, насколько велики будут усилия тех или иных держав по её продвижению. Наряду с перспективами ближайшего будущего оказался важен и образ прошлого. В итоге турецкий Великий Туран конкурирует с проектом «Один пояс – один путь» и возводящим свою генеалогию к СССР Евразийским экономическим союзом. А региональные попытки дипломатического диалога формата C5 и С5+ представляют собой скорее площадку для конкуренции за инициативу со стороны мировых держав.

 

* * *

В данной работе мы лишь предприняли попытку понять сложившуюся в Центральной Азии ситуацию через призму гетеротопии Фуко. С каждым годом расклад сил становится всё более сложным и многообразным. В силу целого ряда причин из сферы нашего внимания выпал проект центральноазиатского халифата, это тема для отдельного текста, в котором речь пойдёт о внесистемных акторах регионального порядка.

По факту все ключевые игроки ‒ инициаторы интеграции предлагают схожие образы будущего: новые технологии, цифровые города, суперинфраструктуру. Но различия коренятся в образах прошлого, которые в итоге определяют и характеристики темпоральности настоящего. Концепты Шёлкового пути, Великого и Малого Турана или советской эпохи наслаиваются друг на друга, создавая в отдельных случаях сопряжения, позволяющие эффективно развивать экономику региона. Именно отсылки к прошлому создают потенциал контрпродуктивных решений и недоверия. На это обращают внимание американские и европейские аналитики, описывая факты синофобии и русофобии в современных центральноазиатских государствах. Центральная Азия стремительно трансформируется под влиянием множества внешних факторов. Это важно учитывать, особенно при взгляде из России, которая традиционно апеллирует к постсоветскому path dependence.

Центральная Азия становится местом, где возможно сопоставление нескольких разных пространств, которые могут быть друг с другом несовместимы, например Туран и ЕАЭС. Причём в 2022-м – году санкций и кризиса – ЕАЭС обнаружила жизнеспособность, в отличие от полуутопичной идеи пантюркизма. Но на уровне геополитической «игры в смыслы» Турция опирается на самый мощный ресурс – этнонациональный и историко-культурный империализм. И данный формат сталкивается на одной и той же территории с китайской геоэкономической проекцией «пояса ‒ пути», декларирующей ценности совсем иного порядка.

Под влиянием геополитических игроков, выступающих инициаторами интеграции, формируется гетерохрония. Описываемый регион представляет собой сочетание государств, где политическое время, или, если угодно, репертуар общественно-политических формаций, сильно различается. Эта неравномерность не позволяет ни одному из рассмотренных сценариев интеграции стать доминирующим и вытеснить остальные. Но ни один из проектов и не будет свёрнут, поскольку каждый опирается на солидный историко-культурный и политико-экономический фундамент.


Михалёв А. В., Рахимов К. К. Евразия с точки зрения Фуко // Россия в глобальной политике. 2024. Т. 22. № 1. С. 98-111.

В иллюстрации использовано изображение автора afian roc (CCBY3.0) и изображение автора  Design Circle (CCBY3.0) с сайта https://thenounproject.com/ и фото с сайта https://unsplash.com/

Другие Актуальное

Мини-огороды становятся альтернативой отдыху на природе. Кроме того, «плантации» устраивают прямо на рабочих местах.

18.04.2024 15:12:19

Камбоджа является одним из ключевых производителей продовольствия. В связи с этим азиатская страна разработала долгосрочную стратегию по увеличению своего вклада в мировую продовольственную безопасность.

16.04.2024 16:58:02

Азербайджан на сегодняшний день – одна из самых бурно развивающихся стран Южного Кавказа и региона Каспийского моря. Уникальное географическое положение на стыке основных торговых путей, соединяющих Европу и Центральную Азию, обуславливает заинтересованность внешних игроков в тесном сотрудничестве с Баку с использованием его транспортно-логистических возможностей.

16.04.2024 16:38:48